Чтение онлайн

Плотный человек хорошего роста, с веселым лицом и седыми висками, широким шагом вошел в столовую. Он поцеловал Сережу, сказал Саше: "Сидите, сидите", бросил на буфет легкий плоский портфель, снял свой светло-серый пиджак и повесил его на спинку стула. Движения у него были уверенные, хозяйские. Лицо выражало доброту и важность.

– Поля, - сказал он, - быстренько - приготовьте Кириллу Матвеичу душ. А может, ванну тебе, Кирилл?
– крикнул он.

– Полюшка, - стонущим голосом сказал Чуркин, входя и тоже стягивая пиджак, - что хотите, душ, ванну, грязному все едино. Все мои Нины разъехались, в квартире ремонт, пожалейте хоть вы.

– А пока она приготовит, давай чайку выпьем, - сказал Борташевич.

– Я лучше потом пивца холодного, - сказал Чуркин.
– Будет пиво, Поля?.. А сейчас я бы побрился. Хочу быть красивым.

– Знакомьтесь, - сказал Сережа.
– Это мой новый знакомый, бригадир Любимов.

– Ну-ну, - сказал Чуркин.
– Здравствуйте. Я вас где-то видел. Видел, а? На постройке. А на какой?

Тетя Поля налила в чашку горячей воды и увела его бриться. Видимо, председатель горисполкома был в этой семье близким человеком.

– Вы на постройке работаете?
– спросил Борташевич. На Сашу посмотрели рассеянные глаза с усталой смешинкой. Саша с грустью подумал, что, не будь войны, его отец вот так же приходил бы после работы домой и садился на главном месте, и мать наливала бы ему чай. И было бы с кем поговорить дома, и не было бы в помине никакого Геннадия.

– Почему ты не на даче?
– спросил Сережа.

– Задержался, совещание, - ответил отец.
– Не захотелось ехать на ночь глядя... Ну, а помимо того, мне же все-таки интересно, как ты тут существуешь. Звоню днем - тебя нет.

– Мы, помнится, условились, - сказал Сережа, - что я не отчитываюсь в своих поступках, хотя бы в период июль - август.

– Да боже сохрани!
– сказал Борташевич, смеясь глазами.
– Разве я отчета требую. Просто интересуюсь по-отцовски, по праву, так сказать, родительского чувства.

– У меня все хорошо, я здоров, - сказал Сережа.
– Как тебе нравятся корейские сообщения?

Они заговорили о войне в Корее. Собственно, говорил Сережа, а отец Саша заметил - только поддерживал разговор и любовался сыном. За круглым столом было светло и уютно. "Хорошая, должно быть, семья, - думал Саша. Прекрасная семья!" И ему было грустно и приятно смотреть на них.

– Непременно пойди на "Похитителей велосипедов"!
– с жаром говорил отцу Сережа.
– Мы сегодня были. Пойди непременно!

Саша допил чай и подумал: пора уходить. Сережа проводил его до угла и взял с него слово, что он придет завтра.

Вечер был жаркий. Из городского сада доносилась музыка. Саша шел, а перед ним то и дело всплывало женское лицо с блестящими черными глазами и светлым пятнышком на смеющихся губах. И хромой мальчик, которому до всего на свете есть дело, и его добрый седой отец, и чужая большая квартира со сдвинутой мебелью, с травкой в ящиках, и этот душный вечер, и фонари - все приобретало особенный, высший смысл, потому что на все светило это лицо. "Первое место по метанию диска заняла Екатерина Борташевич". Почему эти слова наполняли Сашу гордостью, что ему?.. Они сливались с музыкой, доносившейся из сада. Музыка играла все одно и то же: "Первое место по метанию диска заняла Екатерина Борташевич"... Круглые матовые фонари горели жемчужным светом. Звонил за углом трамвай. В темной впадине ворот смеялся кто-то - будто ворковал - тихо и сладко.

Геннадий шел от Цыцаркина. Фонари расплывались в большие мутные пятна. Мостовая качалась, как палуба: Геннадий выпил.

Он шел медленно, желая привести себя в порядок и собраться с мыслями. Скверная произошла история... Черт ее возьми, лучше бы не было этой истории...

Он сунул руку за борт пиджака, ощупал внутренний карман: вот они, деньги, всучил-таки ему деньги Цыцаркин...

С Цыцаркиным знакомство было устоявшееся, прочное. Цыцаркин обласкал Геннадия с первой встречи. "Что за юноша, ах, что за юноша!
– сказал он. Всю жизнь мечтал иметь такого сына!" Геннадий, только что рассорившийся с семьей и отлученный от дома, выслушал это не без удовольствия.

– Дорофея Николавна Куприянова - ваша маман?
– спросил Цыцаркин. Встречались когда-то... на заре туманной юности... Но - разошлись, как в море корабли... Захаживайте, милости прошу. Заграничными пластинками интересуетесь?..

У него было вольно, никто не навязывал Геннадию никаких правил и взглядов. Не хочешь работать - не работай, твое личное дело. Хочешь пить пей. Выпивка всегда самая лучшая. Хочешь ухаживать за женщинами ухаживай. Женщины у Цыцаркина бывали разряженные, смешливые, необидчивые. Там играли в преферанс по крупной, небрежно записывая сотенные ремизы. Играть Геннадий не решался, но смотреть - нравилось...

Как-то зимой Геннадий зашел и рассказал, что у них в квартире выиграли по займу десять тысяч. Цыцаркин отвел Геннадия в сторону и сказал, что купил бы выигравшую облигацию. Геннадий разинул было рот, вроде Саши, но Цыцаркин сказал внушительно: "Получишь комиссию; только антр-ну, и меня там не называть, я зайду инкогнито". Геннадий сообразил, что дело выгодное, и решил осчастливить Зину и ее вислоухого мальчишку. Мальчишка смотрит на него как на трутня. Так вот на же тебе!..

Было ясно, что Цыцаркин занимается какими-то делами, за которые не гладят по головке. За глаза Геннадий презрительно называл его: "тип", но... вина у "типа" были хорошие, пластинки самые что ни на есть заграничные, а главное - "тип" относился к Геннадию с уважительным интересом, даже с любованием, даже хамить разрешал, пожалуйста. "Черт с ними, я не следователь. Кому надо его ловить, те пусть и ловят". Саша заявил в милицию о продаже облигации; Геннадий очень испугался, что в милиции записана его фамилия, и побежал к Цыцаркину. Тот отнесся к сообщению хладнокровно.

– Дурачок, - сказал он про Сашу.
– И ты-то хорош. Я был в уверенности, что эти лишние пять тысяч тебе пойдут, что ж ты это так сплоховал?.. Ты, я вижу, тоже... идеалист.

– Я махинациями не занимаюсь, - свысока сказал Геннадий.
– Что теперь делать будем?

– А ничего не будем делать. Подумаешь, мальчик заявил. Где факты? Где свидетели? Это же недоказуемо, как миф. Я той облигации в глаза не видал и у тебя не был сроду. Понадобится - полдюжины свидетелей приведу, что я в тот вечер был в кино. Гуляй, Геня, спокойно.

– А если найдут у вас облигацию?..
– спросил Геннадий.

– Ей-богу, - сказал Цыцаркин, - ты меня принимаешь за ребенка.

Все-таки с месяц Геннадий нервничал, что вот-вот придет повестка явиться в милицию. Потом стал нервничать, что повестку не несут: спросили бы, он бы заявил, что знать ничего не знает, и конец делу... Дальше страхи прошли, происшествие забылось.

А Цыцаркин стал с ним еще ласковей и, так сказать, родственней. Устроил его, как обещал, в автопарк на промтоварную базу и по временам осведомлялся с заботой:

– Денег не надо ли, Геня? Антр-ну, ведь дело молодое, того хочется, этого хочется... Говори прямо.

– Да нет, спасибо, - отвечал Геннадий.

Ему хотелось этого и того, но брать у Цыцаркина он боялся. Возьмешь, а там, чего доброго, угодишь в неприятности...

В описываемый вечер он провел у Цыцаркина часа два. Накануне, на работе, Цыцаркин заглянул к нему и сказал: "Заходи вечерком, приобрел пластинки Лещенко*, нечто из ряда вон..." Кроме Геннадия, были всего два гостя. Одного Геннадий и раньше видел - тот служит под начальством Цыцаркина на базе, на какой-то пустяковой должности. Его кличут Малюткой, потому что он маленький и узкоплечий, как восьмилетний мальчик; маленькое, без растительности, мертвенное лицо; вечно в грязной вышитой косоворотке, на голове старая, затасканная тюбетейка; кажется, под тюбетейкой тоже никакой растительности... Рука, которую он подал Геннадию, была неправдоподобно крошечная и холодная как лед. Голос слабый, писклявый...