Чтение онлайн

– Нет, благодарю, - сказал Леонид Никитич, который терпеть не мог пить чай в гостях, потому что там всегда давали жидкий.

– Может, желаете посмотреть Генину комнату?

– Ну, покажите, - согласился он, не зная, о чем с нею говорить.

Она отворила дверь в соседнюю комнату - там тоже были подушечки, занавесочки и бумажные розы - и сказала благоговейно:

– Вот тут Геня живет.

"Раба его, совершенная раба", - подумал Леонид Никитич. Вслух похвалил ласково:

– Хорошая комнатка, очень хорошая комнатка.

– Наша теневая, - говорила Зинаида Ивановна, - а эта, обратите внимание, на юго-запад, такая солнечная, сколько солнца в городе есть, оно все тут. Летом, конечно, не особенно приятно, я предлагала Гене поменяться временно, но ему в нашей неудобно, потому что возле кухни...

Ее, видимо, ободрил его ласковый тон, дыхание у нее стало ровнее, и она без умолку говорила о Геннадии. Леонид Никитич сидел против нее на диване и слушал, поддакивая: "А! Да? Ну-ну".

– Геня добивается, чтоб дали отпуск хотя бы без сохранения содержания.

("Ясно, зачем содержание, Дуся семь шкур с себя снимет, только он ей намекни...")

– Расстроен, что не дают. Очень хочется отдохнуть...

– Это от чего же отдохнуть?
– сорвалось у Леонида Никитича.

Зинаида Ивановна умолкла, приоткрыв свой свежий рот, в котором поблескивал золотой зуб.

– С чего он так устал?
– ворчливо допытывался Леонид Никитич.

То он было встревожился за сына, услыхав о пожаре на базе; а то стало досадно, что сын разгуливает где-то в выходном костюме, когда его предприятие, может быть, горит. И первое, и второе чувства были нелогичны, но когда же чувства бывают логичными.

– Переработался, что ли?

– Так ведь это, знаете, так говорится - отдохнуть, - сказала она растерянно.
– Едет человек на курорт, говорят: поехал отдыхать.

Он коротко засмеялся:

– Так говорится... Ну-ну.

("Славная баба, а дура. Окрутил ее Генька - лучше не надо".)

Стало ее жалко, решил поучить уму-разуму.

– Не меняется Геннадий, - сказал он, встав и похаживая по комнате. Вижу, нисколько не меняется - каков был, таков и есть. Удивительно! Будь мы бывшие помещики или капиталисты, тогда бы понятно. А ведь я, чтоб вы знали, с четырнадцати лет в депо, мать его чернорабочая была, а он типичный эксплуататор, Зинаида Ивановна, по всем вашим высказываниям.

Она слушала со вниманием, ее небольшие серо-голубые глаза следили за ним неотступно, и на простоватом румяном лице выражалась усердная работа мысли.

– Ну что вы, - сказала она, улыбнувшись.
– Какой же он эксплуататор. Что ж тут плохого, если ему на курорт хочется? Это ведь всем хочется. Ничего в нем такого нет, - закончила она с горячностью.

– Добрая вы душа, Зинаида Ивановна. А вот я с ним ужиться не мог. Не смог перенести его эксплуататорской сущности! Попирает, понимаешь, мать, попирает жену и меня попирать норовит!.. Мы с ним разошлись... не совсем по-хорошему. Что поделаешь? В семье не без урода...

Зинаида Ивановна в изумлении всплеснула руками:

– Господи!.. Какой же он урод! Такой красавец!..

– Отношение его к людям уродливое.

– Какое особенное отношение?.. Жену каждый может разлюбить, вон сколько в газете объявлений о разводах, - сказала она и покраснела. Немножечко эгоист он, это правда, так это от красоты: женщины избаловали.
– Покраснела еще гуще и потупилась.

– Вот вы его этим еще хуже портите, - строго сказал Леонид Никитич, останавливаясь перед нею.

– Чем?
– спросила она, подняв взгляд, полный тревоги.

– Этим самым. Защитой. Геннадий нуждается не в защите, а чтоб его держали в ежовых рукавицах, вот он в чем нуждается. Поскольку вы старше... ("Ф-фу! Это не нужно было говорить!") - Попытался внести поправку: Поскольку он моложе вас...
– Серо-голубые глаза налились слезами, но Леониду Никитичу уже не было остановки: - Вы должны повлиять, чтобы он переменил свое поведение. В отношении семьи и так далее.

Леонид Никитич хотел сказать, что от нее зависит сделать Геннадия более внимательным к людям и что от этого ей же, Зинаиде Ивановне, в первую очередь будет польза. Но Зинаиде Ивановне подумалось, что от нее хотят, чтобы она уговорила Геннадия вернуться к жене. Эта молоденькая жена, существующая так близко под защитой его родных, была для Зинаиды Ивановны страшнее атомной бомбы. Зинаида Ивановна закрыла лицо руками; ее круглые плечи затряслись. Леонид Никитич расстроился и сказал:

– Напрасно вы расстраиваетесь, расстройством тут не поможешь.

Он увидел ее бурые от марганцовки и йода пальцы с короткими ногтями, пальцы рабочего человека... "И чего я лезу, какой прок?.."

Она разняла пальцы, открыла мокрое, несчастное, враз поблекшее лицо, сказала с жаром:

– Чего вы хотите?!
– и зарыдала в голос.

– Да Зинаида Ивановна, да голубушка, да хватит, честное слово! взмолился Леонид Никитич.
– Ну, я извиняюсь, ну, не будем больше на эту тему!

Она словно ждала, чтобы с нею заговорили ласково, перестала рыдать и высморкалась. Еще всхлипывая, достала из шкафа пузырек, накапала в рюмку валерьянки, выпила и улыбнулась Леониду Никитичу виновато и доверчиво, будто они отлично объяснились и между ними теперь полное понимание. Веселым голосом опять предложила чаю, потом спросила: "А может, желаете, я за водкой схожу?" Но ему было совестно, грустно, и он устал. Да и поздно было. Он ушел.

Пожар, как они с Квитченко предсказывали, уже потухал. Ничто не мешало Леониду Никитичу до самого дома думать о сыне, о Зинаиде Ивановне, жалеть ее, жалеть Ларису... Сумбурно и горестно было на сердце. Но вот он дома, он ложится на широкую постель с мягкими подушками. Хорошо! Законное дело - после дежурства отдохнуть всласть!

Он спит ночь и утро - до полудня. Домашние стерегут его сон. Ставни в доме закрыты, в узких полосках света, врезающихся между створками ставен, ярко вырисованы - где лист фикуса, где тоненькие рюмочки, стайкой сгрудившиеся за буфетным стеклом. От рюмочек брызжут на стены радужные зайчики. Евфалия, разутая, ходит по прохладному полу, чуть поскрипывая половицами; осторожно двигает посудой в кухне. Стучит щеколда калитки, Евфалия спешит на веранду навстречу соседке, пришла соседка вернуть должок - стаканчик уксуса...

– Хозяин спит, - предупреждает Евфалия вполголоса, и они шепчутся на веранде. Из спальни слышится кашель. Юлька достает из буфета отцовскую большую чашку с коричневой трещиной и накладывает варенье в вазочку. Леонид Никитич выходит из спальни, благодушно спрашивая:

– Ну, что нового, семья?

Во дворе у крыльца уже шумит самовар с высокой трубой: дома Леонид Никитич не признает чая из чайника, чайник - это для рейса...

С годами, постепенно сложились привычки. Леонид Никитич требует, чтобы эти привычки уважались. Глава, работник, кормилец любит чай из самовара, так потрудитесь, будьте любезны, обеспечить ему самоварчик!