Чтение онлайн

– А вы любите детей?

– Кто ж их не любит. Только я иначе, чем он. Без - как бы сказать без слюнотечения. Я их уважаю.

– Конечно. И я уважаю.

– Опять-таки не так. Я за ними признаю ответственность. Понимаете, нормальный разумный мальчишка не должен чувствовать себя растением, которое поливают, укрывают рогожами и так далее. Вы и большинство педагогов стоите над ними как садовники. А он человек и должен чувствовать себя человеком. Он должен разговаривать с вами как мужчина с мужчиной.

– И девочки тоже. Девочку особенно полезно научить, чтобы она разговаривала с мужчиной как мужчина. Вообще говоря, это легко. Ребята терпеть не могут, когда с ними обращаются как с детьми.

– Ну, это как когда. Они народ хитрый. Сплошь и рядом играют на своем возрасте, это я вам говорю из личной практики.

– У вас очень однобокая практика.

– Какая есть, Павел Петрович... Да, так вот к покойному полковнику они в таких случаях и обращались. Прорвется к нему, бывало, шкет - они ведь к кому угодно прорвутся, - скажет, детским голосишком: "Дяденька!" у полковника сразу сердце тает: "Что тебе, детка?" А за деткой уже черт знает сколько приводов числится... Вы не обратили внимания - за гробом штатские шли. Такие приличные молодые граждане. Это вот они самые, которых он вернул на путь гражданства. Пришли воздать последний долг.

– А вы говорите - он был бездарен.

– Я вам сказал, что он был хороший человек и сеятель, а в нашем деле этого мало. Что детишки!.. Эх, Павел Петрович, вы не представляете, с каким навозом иной раз приходится дело иметь. Уж как я себя от чувствительности отучаю... и то шарахнулся, раскрывши одно... обстоятельство. Кстати, полковник, вполне вероятно, из-за этого обстоятельства и погиб. Разволновался, сосудики и не выдержали. Ассенизаторам волноваться нельзя... А давайте выпьем за ассенизаторов!

На глазах у него показались слезы. Павел Петрович слегка удивился: он не замечал за Войнаровским сентиментальности.

– Когда-нибудь, - сказал Войнаровский, держа рюмку в руке, - нам скажут: ваши услуги больше не требуются; потрудитесь переквалифицироваться. Я стану врачом-психиатром... А может, и психиатры будут не нужны? Тогда я стану учителем литературы... или даже музыки. Садовником! Там посмотрим... Выпьем за то, чтобы это было поскорей!

И они выпили за то, чтобы это было поскорей.

– А пока что, - сказал Войнаровский, - будем делать наше дело. Когда меня назначили по этому ведомству, я, надо сказать, смалодушничал: отказывался, умолял, даже поплакал ночью - вот, мол, вся цена, какую я себе заработал...

– А теперь вам нравится.

Войнаровский ответил не тотчас. Он внимательно потрошил кильку, обдумывая ответ.

– Сосудики у меня, во всяком случае, не лопнут, - сказал он.
– А насчет "нравится", так что ж, - человеку должна нравиться его работа, иначе это не жизнь... да и не работа. Полковник нашу работу не любил - и работал худо, и жизнь была без сладости.

Он выпотрошил кильку, отрезал у нее голову и хвост и отодвинул их на край тарелки.

– Пришлось мне недавно беседовать еще с одним пастырем, - сказал он, - с пастырем совсем по другой части, с батюшкой... священником православной церкви. Передовой такой батюшка, на конференцию сторонников мира ездил, Энгельса читал, очень осуждает позицию Ватикана... Так он красиво выразился: "Я, говорит, сопровождаю уходящую из мира идею, в этом моя общественная функция..." Да. А я сопровождаю уходящий порок. Только он сопровождает с крестом, а я с метлой и шлангом. Ну и нравится! Ну и что? Ведь интересно! Вот, к примеру: один рабочий - ваш ученик, кстати, я у вас на столе тетрадку видел с его фамилией - выиграл он, значит, по займу. Некий Икс купил у него эту облигацию по черной таксе, за полуторную цену, - прием не то чтобы распространенный, но достаточно нам известный. Не оригинальный. Вы, конечно, ничего не понимаете.

– Ничего не понимаю.

– Вам и положено не понимать. Зачем вам понимать такую гадость. А дело примитивное. Наворовал у государства, а тратить боится. Подозрения боится. Люди-то спросят: откуда вдруг такие средства? С чего?.. Он ведь не академик, не герой, а всего-навсего заведующий базой... Вот он и предъявит облигацию: дескать, выиграл десять тысяч. Звон поднимет на весь город! И под видом десяти реализует все пятьдесят, а то и больше, из того, что наворовал. Считать-то его расходы кто будет? Можно и сто тысяч под видом десяти реализовать умеючи... Ваш ученик заявил в органы.

Павел Петрович слушал, мучительно наморщив лоб.

– Наши сотрудники видели этого мальчугана, заходили к нему домой, он в этой истории не запятнан, честь и хвала садовникам... Нашли мы его по описанию этого Икса. Тянули нитку и нашли... Полковник, горячая душа, хотел его взять сразу, но я не дал. Отговорил. Смысла не было: облигацию Икс припрятал, сидит тихо, как клоп в щели, да и облигация не улика, доказать тяжело... Шуму наделаешь, а доказательств настоящих нет - и ты с носом, а казнокрад гуляет на воле... И чуяло мое сердце, вот чуяло и чуяло, что нитке не конец! Нет, думаю, кроме Икса должен тут быть и Игрек. Непременно должен быть, не могло обойтись без Игрека! Стал тянуть дальше, на свой страх и риск - полковник против был... Тянул, тянул...

– И что же?
– спросил Павел Петрович.

– ...и шарахнулся.

– Нашли Игрека?

– Потому и шарахнулся, что нашел.

С загоревшимися глазами Войнаровский поднял рюмку.

– Постойте!
– сказал Павел Петрович.
– Чем же кончилось?

– Еще не кончилось. Но будет конец. Личное счастье Гната Войнаровского горит как солома, но законность восторжествует. Да будет так.

– Горит личное счастье?
– переспросил Павел Петрович.
– Почему?

– Да будет так!
– повторил Войнаровский, и они выпили.

– А откуда вы знаете, - спохватился Павел Петрович, - что я встретил похороны? Я вас там не видел.

– Я был.

– А я вас не видел.

– Я в форме был, вы не узнали.

В самом деле, когда Войнаровский надевал форму, Павел Петрович с трудом узнавал его. Все его движения менялись, менялась походка и даже выражение лица.

– Вы тоже для нашего дела никуда не годитесь, - сказал Войнаровский.
– Я бы вас и в секретари не взял... За ваше здоровье!

Павел Петрович выпил за свое здоровье, и ему показалось, что Войнаровский гордится перед ним и кокетничает, и захотелось сбить с него спесь и поставить на свое место.

– Вы преувеличиваете ваше значение, - сказал он, помрачнев, - а оно ничтожно, уверяю вас. Послушать вас - в вашем ведомстве решаются все вопросы гражданской морали. Глупости. Не вы устанавливаете законы. Не вы устанавливаете нравственные критерии. Подумаешь, десяток парней, идущих за гробом полковника! А десятки миллионов воспитываются помимо вас, без вашего участия.

– Да разве ж я...
– начал Войнаровский.

– Их воспитывают садовники!
– повысил голос Павел Петрович и даже встал со стула.
– Сеятели, да! Великие и малые сеятели и садовники!.. Вы топчетесь на маленьком поле, маленьком, паршивом сорняковом поле. И все. Все, Войнаровский! Так что... Посмотрите, какое странное небо.