Собрание сочинений. Том 1. Лирические произведения
Шрифт:
«Богатейшая в мире»
Ты, вышедшая, и ты, вошедшая. Одна, как будущее, одна, как прошедшее. Ты, будничная, с авоськой из булочной или держа с картошкой безмен,— не смейтесь, я не страдал от ваших измен, не от них я глотал повторные снотворные таблетки! Я страдал от фальшивых зрачков, превращавшихся в злые планетки, в голубые и карие, что лежат в магазинах очков. Да, в глаза кабинетов учебных пособий, в плексиглас и фаянс… Но теперь эта боль улеглась. В общем, случай особый. Но смеяться не надо, что есть у меня только несколько подлинных взглядов и богатейшая в мире коллекция искусственных глаз. «Давно не дитя»
С любовью не шутят. А если… шутят с любовью, красуясь пестрой юбкой в кресле? Не шути, ощути хоть чуть-чуть, перед тем как усесться, что пустячная шутка, как ускоренная частица, пущенная в путь, приблизясь к критической массе сердца, разражается в хохот, и в грохот, и в кризис, и в гогочущий атомный ад! Думай — жизнь не так велика, ее так легко разбомбить наобум. Раз — и готово! (Как и земной шар, показавшийся таким неогромным космонавту Титову.) Это все такое непрочное и небольшое. Не шути ни с Землей, ни с душою. К этим опасным кнопкам нельзя прикасаться шутя. Ни с места! Не смейся! Ты давно не дитя. «Делать нечего»
Вчера пчела прилетела к сосне у дачи, потом к хвощу. А у меня все неудачи: я тащу и крышу, которую мучительно крашу, паутинные снасти со стен, ремонтирую отопительную систему. Я живу в борьбе с одуванчиком, который сильнее меня и мотыги, исписываю тетради, издаю книги. И все это ради великих праздничных свеч цветущей сосны, ради встреч с вами — сны, грозы, молнии, лунный диск, писк комаров, звон пчел, стук кузнечиков. А без этого мне в этом лучшем, как пишется, из миров делать нечего. «Будущему „я“»
И зубохвостый ящер мне родня, и ежевика-ягода того же поля ягода, что я. Мы все из круга жизни, друг друга эхо: ягненок, ядрышко ореховое, памирский як, ягель и колос ячменя, — нас много, мы все на «я». И одинокий в небе ястреб, он тоже кто-то для меня. Лишь атомные ядра мне чужие, — они не умирали и не жили. Я сам себе не ясен. Но я, и язь, и ясень, — мы чем-то братья, есть дальняя, но связь. И яблоня лепечет: «Я твоя», — раскрыв ветвей объятья и бывшему и будущему «я». «Чтобы яблоки были»
У меня нет денег, и я не хочу их иметь, не хочу просовывать руку в кассу, откуда высунут бумажку и медь на глоток кваса, на кусок мяса, масла и хлеба, на право смотреть в небо еще один день. Я б предпочел быть на службе у яблони ростом с камень, получать с нее лепестками, жужжанием свадебных пчел; я бы почел за счастье ее белизной освещаться и рассказывать всем, что на свадьбе меня не забыли. Что касается яблок — я их не ем, я только люблю, чтобы яблоки были. «В одном из снов»
До свиданья, мой лес — зеленый колонный зал сосновых и еловых люстр, что никогда не пуст, где постоянный бал ландышей-выпускников, дубов-подростков и с гордостью на них глядящих старых пней. Мой лес, с подросшею березкой и вылезшим на белый свет грибом под ней, тебя по плану вырубят и свалят, пять мраморных колонн поставят на асфальт, повесят десять люстр а-ля метро, разложат бутерброды и ситро, начнут торжественное заседание. Но я сказал нарочно: «До свиданья», — мой лес, мой смешанный, сосновый, распиленный, наколотый, с тобой я встречусь снова в одном из снов. «Нашелся!»
Я не о смерти, я про жизнь. Я излагаю се некоторые признаки. И вы не смейтесь, как сотрудники Института атомной физики, так и астрономы, сидящие у космических линз. Чудо — не то, что есть Южный Крест, Вега, Альфа звезд и Омега, и за Галактикой — Мегамир. Чудо — просто глаза с морщинками вокруг них. Чудо — не то, что есть мельчайший мирок вращений и превращений, чудо — только мысль, лезущая в уже непролазные щели, которые все уже и уже. Чудо — не вечность, чудо — век, чудо — утром проснуться и коснуться заспанных век. Чудо — в гортани дрожание голоса. Чудо — кто первый — сердце на стол? Чудо — Эврика! Чудо — Нашел! Чудо — что сам на свете нашелся. «При всех»
И вы не смейтесь, что я не Торквато Тассо и не Джон Мильтон; я исполнитель кувырканий и выкрутасов, пока не прогнали метлой с окурками и обертками. Жил, как бедный циркач, всю жизнь качавшийся в попугайском кольце; у меня был нарисован смех на плач синими треугольниками на лице и панталоны с оборками. С рук — на ноги, с ног — на руки, а вокруг — сколько помню себя — заколдованный бархатный крут горизонта; ливень льют на меня, аплодисменты и смех, я без зонта, продрогший и мокрый при всех. «Прощайте»
Есть будничное слово вокзальное «прощайте». Есть проповеди крик: «Прощайте ближнему его грехи!» Бывают о прощении прошенья. И есть стихи, где пишется «прощайте» для украшенья. Но я прошу вас, вы не упрощайте слова прощанья и прощенья. Прощаясь, искренне прощайте. Пока нет средств для возвращенья — прощайте! «Однажды завтра»
Ультрасинее утро. Мир продолжает вести свой дневник. А мы — как страницы, что вырваны из зеленых и солнечных книг и остались одни оглавления в домоуправлениях вместо них. Но там, где мы числимся «выбывшими», вписаны вы — бывшие мы. Вы (как некогда мы) про себя говорящие: «Мы». Ты усмешкою сердце мне не щеми. Там имеются также и я (как некогда я) говорящие: «Я» — про себя. Оглянись, там один из будущих я, роясь по букинистам, обнаружил пустой переплет затесавшийся между томами Дюма или Сартра, без страниц, без заглавья, без автора… Прыгает с восьмого этажа, бежит по проспекту, размахивая бумагою, кричит: — Товарищи, это ж я! Я нашелся однажды завтра! ***
Вот и все.
А теперь, когда книга закончена и автор ее восстановлен, я могу заняться чем-нибудь новым, другим. Может быть, под заглавиями раньше стояли другие слова и кое-что из нюансов неясно. Но я ничего не солгал. Это главное. Главное — создано нечто потерянное. А теперь оно есть. И можно прочесть, и как будто все так и было. И так он и выглядит — этот. Вот что я предлагаю как метод возобновления людей, которых давно уже нет. Так может сделать каждый поэт — вернуть ушедших любимых, забытых, зарытых в зеленых просторах. Теперь это проще простого. Нужно только помнить, что мы не одни, что были они. Что в одних мы кончаемся, а в других начинаемся снова. И последнее слово: нельзя, чтобы кто нибудь умер совсем.
Поделиться с друзьями: