Собрание сочинений. Том 3. Гражданская лирика и поэмы
Шрифт:
Зависть
Осень тридцать пятого солнце в тучах спрятала. Лужи в Мариуполе от галош захлюпали. Ветер рвется издали к глинистым окраинам. Море — сине-сизое, будто сталь с окалиной. Дождик на строения льется мелко сеянный, а вот настроение вовсе не осеннее. В Сартане на улицах листья лип балуются, долетают до неба в переулке Доменном, мчатся мимо домика, где сидят хозяева — сам Макар и тоненькая Марфушка Мазаева. Чем, какою жаждою сердце взбудоражено? Новостью какой оно обеспокоено? Ничего не молвит он, только сердце молотом бьет, сверлом вгрызается, завистью терзается. Завистью? Вот именно! Что не здесь, а около, на «Центральной-Ирмино», началось, загрохало! Был бы там — увидел бы, как, куски откалывая, сто две тонны вырубил молоток Стаханова! Сто две тонны! Здорово! Гром! Рекорд Бусыгина. Так что жажды нового много стало, видимо! Будто спичка к хворосту, к сердцу эти новости. Мчится с новой скоростью поезд кривоносовский. Гром! Страну обрадовали обе Виноградовы… Дальше, в завтра, в будущее кличут эти новости! Лишь у печек тут — еще годы девяностые… Что ж Макар придумал?
«Мой мартен в поду мал. Плоскодонный он». Так Макар подумал. А что придумал он? А он придумал вот что: не касаясь стен, по расчетам, точно, углубить мартен. «Мой мартен не ёмок. Сталь ему по грудь. Надо и в проёмах придумать что-нибудь…» И он придумал вот как класть огнеупор: чтоб до подбородка, вот до этих пор… «Мой мартен не бог весть! Плавит не спеша. В сутки — плавки по две. Мало — два ковша». И ходит он угрюмый. Молча. Рот зашил. Что ж Макар придумал? Что же он решил? «А если мы подгоним, а если мы решим сделать напряженней тепловой режим? А поднажмем, посмотрим. Если приналечь — вроде плавки по три в сутки выдаст печь. А сейчас начну, мол, взвешивать металл». Сел Мазай. Подумал. Взял и подсчитал: «Три плюс пять… да трижды. Ноль в уме… Потом плюс… И вышло, — ишь ты! — двести сорок тонн! А если в месяц взвесить плавки на весах, дашь семь тысяч двести, печь, моя краса! А если на двенадцать помножить эти семь? А если встать да взяться не одному, а всем? А если на Урале в добрый спор со мной встанут сталевары к плавке скоростной? И эту прибыль тоже надо подсчитать». Ночь. Макар, все множит и не может спать. И он себе представил, будто эшелон он на путь поставил — весом в миллион! Эшелон с металлом: на Донбассе — хвост, а паровоз — достал он подмосковный пост! И вот Москва выходит, близкая, как мать: этот груз, выходит, будем принимать? И целует смачно! — Сын ты мой родной! Прибыл с семизначной цифрой в накладной! «Сколько ж это выйдет рельсовых полос, сколько можно выдать поршней и колес; мощных транспортеров, запасных частей, авиамоторов высших скоростей; танков-великанов новых образцов, и прокатных станов, и стальных резцов; и еще мартенов заревами вдаль, чтоб текла бессменно сталь, и сталь, и сталь?.. И тогда пойду, мол, в Кремль и лично сам — все, что я придумал, под расписку сдам!» Плавка
Лоб Макар нахмурил, зубы сжал со скрипом. Сталь, как море в бурю, ходит крупным кипом. До плеча залезла в жар ручища крана, в печку — горсть железа кинула сверх плана. Как железо тает, пламенем объято, смотрят и мечтают смуглые ребята. А о чем мечтанье? А о плавке новой, о таком металле — мир не знал какого! О Мазае-друге, о его победе, чтобы всех на юге обогнал соседей! То один к Мазаю, то другой подходит. Мол, не замерзаем, плавка нам подходит. Печь играет светом, а к нему — с советом — то второй, то третий. Печка зноем пышет. А он советы эти в свой блокнотик пишет. В ярких брызгах солнца кружится, несется маскарад, веселье, свадьба, новоселье! Закружись, пыланье! Тут идет гулянье множества мильонов мчащихся по пеклу жаром оживленных, пляшущих молекул. Вот они танцуют, вот ведут к венцу их. Жизнь в огне, в пожаре. Славно новоселам! Феррум пляшет в паре с марганцем веселым. Чистый хром запутав в толпах лилипутов, сколько их налезло, карликов железа! Нет конца веселью, серу гонят в шею, радостно частицам в бег за ней пуститься — ярким хороводом, вместе с углеродом брызгами, грибками, просто пузырьками. И на эти пары, и на изгнанье серы смотрят сталевары, будто Гулливеры! Перед ними окна — солнцеяркий глянец. В синие их стекла виден каждый танец. Брызжет синей краской пляска через край, и над этой сказкой — властелин Мазай! Народный комиссар
Вижу я, как будто карта на стене: реки, горы, бухты, те, что есть в стране. Села и станицы, полевая тишь. Города, столицы с тысячами крыш. В трех районах карты рельс густая сеть. Уголки, квадраты — медь, железо, нефть. А кружки в просторах карты на стене — города, которых нет еще в стране. Чертежи — в конторах. Домен ждет руда. И шлет ЦК парторгов в эти города. Карта! Контур жизни завтрашней — вчерне, и вот Орджоникидзе подошел к стене. Тронул выключатель, верхний свет зажег. И поправил кстати у Баку флажок. Керчь с заботой тронул человек, о ком говорят: «С мильоном он людей знаком». Смотрит, улыбаясь в сталь своих усов: Ейск, Коса Кривая, Таганрог, Азов… Плавни, край озерный, сельдь вдоль берегов… И взгляд на кубик черный перевел Серго. Против ейских плавней кубик этот вот — славный стародавний сталевар-завод. Важный, стариковский, по годам и честь… Но какой таковский там парнишка есть? Озорной, упорный, комсомольский нрав. А говорят: «Не в норме». А говорят: «Не прав». Требует, тревожит, синеглаз, вихраст. А про него: «Не сможет». А про него: «Не даст». Он: «Утроить можно!» Непокорен. Смел. Но инженер: «А мощность?» Мастер: «А предел?» Он: «С пределов слазьте!» И — как печь в огне, кубик в южной части карты на стене. И нельзя той карты от Серго закрыть: — Наши кадры — клады, только знай, где рыть! Что у вас в газете сводки, то и знай? А слышали: на свете есть такой — Мазай? Ин-те-рес-ный случай. Не слыхали? Жаль. А посмотрели б лучше, как он варит сталь. Очень смелый малый. Двадцать пять годов. Поездом? Пожалуй… Но… самолет готов! И винт запущен! Катит! Под кабиной — луг. И спешит по карте тень крыла на юг. Рев мотора… Скоро южные края. Нас два репортера, консультант и я. Тучи к нам — буграми, как обвалы с гор. Ночью телеграммой поднял нас Серго, Все узнал как будто, глядя на металл, на рассвете утром сам в цеху стоял. Дни эпохи плавя, много раз Серго сам смотрел на пламя в синее стекло. И в приливах сизых, чуть не жгущих бровь, глаз Орджоникидзе видел нашу новь. Люди шли на вахту, молот падал вниз, диаграммы, факты, люди, цифры, жизнь — все вставало рядом в мысль большевика, чтобы стать докладом Пленуму ЦК. …Небо — синий купол. На оконцах лед. Курс на Мариуполь держит самолет. Родина
Два крыла с кабиною — над землей любимою… Проплываешь, Родина, в музыке пропеллерной… День, тобою пройденный, — путь, и мной проделанный! Всюду, где ни хожено, шел твоей дорогою, ты была встревожена — я вставал с тревогою! Крепла ты — уверенней я шагал по улицам. Открывала двери мне, запретив сутулиться. Строчкой, каплей каждою, что из сердца точится — жил твоею жаждою поиска и творчества. Радовался выставке, ордену колхозницы, украинской вышивке, славе нашей конницы, любовался мощною на Днепре турбиною… И ты ко мне — хорошую привела, любимую. Всюду, где б ни ездил я, имя твое названо. Жизнь, любовь, поэзия — все тебе обязано. А когда Мазая ты у печи заметила, той же мыслью занятый, сталевара встретил я. И в среде товарищей я — любовь к тебе мою — видел подрастающей будущей поэмою! У инженера
Резкий ветер. Шум азовской шири. Окна светят в городской квартире. В фразах горечь искренних признаний: — Петр Егорыч… Не хватает знаний! Связан, скован. Третий день — осечки. Плавка снова засиделась в печке. Совесть гложет, день — и поседею… Бросить, может, всю мою затею? Чушь — новатор при одной смекалке! Кривоваты линии на кальке… Чай отставил инженер курчавый. — Вы не правы. — Затянулся «Явой». — Тот ошибок мог бы не наделать, кто решил бы ни черта не делать! Разве счастье — жить на всем готовом, а не в страсти — обжигаться новым? План ваш верен: плавки скоростные, — я уверен, — клад для индустрии! Вашей сметке придадим мы форму: образ четкий схем и точных формул — площадь пода, время, жар режима, прочность свода, веру и решимость! В график вправим прихоти реакций и заставим печку — постараться! Друг отважный! Ваш почин так важен, что багаж мой почитайте — вашим, В нафталине, что ли, прятать знанья? Это — ныне и мое заданье! Так что ясно? Сникли сгоряча вы… — Рассмеялся инженер курчавый. Дунул в фортку ветерок азовский — свежий, верткий, с запахом известки… — Я за ветер, свежий и тревожный! Взять рейсфедер! Стать за стол чертежный! И с барьером навсегда покончим — между инженером и рабочим! Мариуполь спит под черепицей круглой, крупной… Лишь двоим не спится. Резкий ветер. Ночь. Часа четыре. Окна светят в городской квартире… Сто четыре тонны!
Телефон в конторе сутки тараторит. Вся дрожит от звона грудка телефона. Раньше по неделе в трубке не гудели. Не звенел, не тинькал телефон, и часто мостик-паутинка у звонков качался. А сейчас из главка: — Что идет? — Заправка. Раньше редко-редко цоканье контактов, а сейчас — директор, и за ним — редактор, и опять из главка: — Как проходит плавка? — Вдруг звонят из ТАССа: — Срочно, что с Мазаем? Мы в теченье часа ничего не знаем! Мы же ТАСС, поймите! — Да-с? Повремените. В тесноте конторы связи ждут спецкоры. Тесно им, как в ступке. К трубке, к черной трубке, на скамью влезая, диктовать Мазая, я тянусь: — Сто строчек! Стихотворный очерк. Срочно ведь! Отправьте «Комсомольской правде»! — Трудно телефону: вызов раз за разом! Смотрит удивленно диском многоглазым. Провод синь рассвета тянет нитью тонкой. А в Москве газета вышла только-только. Буквами чернея, влажная от клея, тоже рассветает на стене, и тут же стал народ, читает по дороге к службе. Обсуждают люди: — Знать, победа будет. — С виду парень гордый. — Что ни день — рекорды! — Он других потянет. — А других другие. — Вот и жарче станет жизнь в металлургии. — А он, глядите, молод! — А вот его бригада! — И нам на «Серп и молот», вот такого б надо! Шли на службу люди. Луч зарю расплавил. И мысль насчет орудий командир прибавил. А телефон в конторе снова тараторит. Скачут буквы диска, и телефонистка в доску, будто в соты, тычет провод сотый. Срочно! В адрес главка. Скоростная плавка. Сто четыре тонны! Опроверг законы, опрокинул нормы!.. И мчатся электроны в провод телефонный: — Сто четыре тонны!.. — Сто четыре тонны!.. Рождается сталь
В цехе номер два печь «девятка» пышет! Жар. Жива едва, стонет. Тяжко дышит. Дрожь ее трясет. Выкипает шлаком. Тысяча шестьсот градусов! И с гаком. Из-под крышек свет. Ливни звезд. Стожары. Посторонних нет, только сталевары. Крышки трех оконц вот-вот загорятся. С трех затмений солнц Льют протуберанцы! Полыхает, жжет… Сотворенье мира! А бригада ждет знаков бригадира. Он очки протер. Стал в средине цеха. Подошел парторг, пожелал успеха. Старики пришли — Пузырев, Булатин. В этакой тиши в первый раз бывать им! Он — свои часы положил на руку. Стрелка в них частит бегуном по кругу. Даст или не даст новый съем рекордный? Крепко ль держит власть над стихией гордой? А Макар Мазай печке по секрету говорит: — Не сдай. Выдай плавку эту. Печь: — Мне горячо. Невозможно. Сдам я. — Он: — Терпи еще. Не такое ж пламя. Пробу дай. — А печь: — Жарко. Жидкий кремний начинает жечь… — Он: — Терпи. Не время. Печь: — Открой теплу выход. Душно всюду… Видишь, как киплю… — Он: — Кипи. — Печь: — Буду, Только сбавь тепло. — Он: — Еще поваришь. — Печь: — Течет стекло. — Он: — Терпи, товарищ. Вдумайся — стране сталь нужна! — Печь: — Знаю, но есть границы мне!.. — Он: — Их нет Мазаю. Печь: — Возьми тогда справочник по нормам. — Он: — А я видал «молнию» наркома. Сказано: дерзай, добивай рутину! — А печь: — Остынь, Мазай… — Оп: — А не остыну! Печь: — Профессора пишут о запретах… — Он: — Уже стара и наука эта. Если новый мир строить нам досталось, и науку мы «разогреем» малость! Печь: — Подтаял свод жижей стеклянистой. Чувствую — вот-вот рухну! — Он: — Ты выстой. Печь: — Сливай. — Он: — Плавь полчаса. — Печь: — Много. — Он: — Терпи. — Печь: — Сбавь, завалюсь, тревога! Он: — Поджога нет. Это от испуга. Сколько уже лет знаем мы друг друга. Печь: — Спеши! Видал радугу окалин? Торопись! Металл чист уже, нормален. Только б подстеречь миг, когда родится… — Улыбнулась, печь, всем печам царица! В глубине — заря. Луч из сизой тучи. И крикнули: — Пора! — четверо подручных. И Макар стекло приближает к глазу, Иссиня-светло стало в печке сразу. Там, на простыне, радуясь спросонок, нежась на спине, — солнечный ребенок; весела, пригожа, в люльке с кружевами — сталь играет, лежа, белыми шарами. Хоть руками тронь — никакого жженья! Празднует огонь день ее рожденья. Синь наивных глаз. Солнце на рассвете. Радость! Родилась лучшая на свете. Радость эта есть. Вы ее поймете. — Эй, там, на струе. — Эй, там, на пролете! Пробивай давай! Цех в звонках и гуле. И вздохнул Мазай, и вокруг вздохнули косари, жнецы на равнинах тихих, в кузнях — кузнецы, у станков — ткачихи, Сразу отлегло от сердец заводов. А сталь текла легко, плавно и свободно. Съем — пятнадцать тонн с метра пода! Ровно! А сталь напором солнц шла из выпускного. И Макар стоит у канавы, в искрах. Толстый жгут струи греет лоб: так близко. Бликов пересверк, и обычно, просто, — подтянулся вверх ковш на двух «вопросах». Потянулся — плыть на подвесах крана, с головы поить черных истуканов. Солнцем их по край поит он и кормит. И глядит Мазай, как краснеют формы. А в душе, светясь, тихнут, гаснут вспышки… Это страсть сейчас просит передышки. Зашагал, и вот — говор, шутка, песня. Молодежь его окружила тесно. *
С детства эта страсть нам пружинит руки: постругать, припасть к стеклышку науки, попилить, прибить молоточком гвоздик, в играх — полюбить детский паровозик. А вырос — поезд твой к небу дым взвивает, и молот паровой сваи в дно вбивает! Одного душа рвется к добрым бревнам — стружкой обшуршать, обтесать любовно. А другому жизнь — доводить влюбленно точность линз и призм к тысячной микрона, Любит полевод шум и ширь пшеницы, и любви его — никакой границы! А вот я влюблен в пыл газетной гонки, в мчащийся рулон ротационки! А строитель пьян радостью глубокой, когда тащит кран груз бетонных блоков и когда окно, сам вставлял которое, вдруг освещено и закрыто шторою. Труд, отца чудес, друг, ты чтишь и любишь, Видишь: нету здесь бедняков и рубищ. Клумбами цветут бывшие трущобы… Друг, скажи, свой труд любишь ты? — Еще бы! Любишь ты свою в дар за труд тяжелый чудо-сталь — струю, что нагнулась в желоб; что, как водопад, сбрасывает пену, — свой рабочий вклад, сделанный за смену. Ты вложил в страну мысль, желанье, пламя, — пусть войдут в одну сводку цифр Госплана. Выведет перо вклад немалый этот, и в Политбюро лишний ковш заметят. «Принимаем вызов!»
Репортер-фотограф тает от восторгов! Группа, ну и группа, пять героев — крупно! Фон — огонь в мартенах, жанровая сцена. — Вы, Макар Никитич, так, слегка откиньтесь, а вы — немного к краю. Тишина… Снимаю! — Вид великолепен, хоть пиши их Репин! Но не ради смеха и не для перекурки — в дверь второго цеха входят металлурги. Лист перед Макаром, вызов — сталеварам. Он перо макает, а хлопцы помогают: «…Я, Мазай, с друзьями шлю с душевным жаром — потягаться с нами — вызов сталеварам! Кто даст больше стали с метра пода печи?..» Сталевары встали, развернули плечи. — Кто даст больше? Знаем. Мы дадим — с Мазаем. — Подпалило щеки им па огнепеке. Зубы? Зубы эти ночью сами светят! Боровлев — доволен: парень, не подвел он. А Мазай — как статен! Ну, не цех, а съемка. — К нам иди, Булатин, снимемся вдвоем-ка. Становись, старинка. Что? В глазу соринка? — Молодой ли, старый — дружат сталевары. А старый чуть не плачет, понимай — что значит: — Вот блокнот с секретом, Жизнь в блокноте этом! Я свои составы вам, сынки, оставил. — И взор Макара жарок: — Взял — стране подарок! Нет у нас секретов от Страны Советов. Зажимать да прятать — нет такой манеры. Мы — народ богатый, сплошь миллионеры! Что сверх нормы сварим — как мильон подарим! — И ребята: — Точно! Что ни слово, точно уголь из горнила. Придвигай чернила! А у печей Урала так же группа встала, и на Запорожье обсуждают то же. Стайкой полетели сводки, бюллетени, молнии, конверты, и главное — ответы, словно взлеты сизых почтарей с карнизов: — Принимаем вызов! — Принимаем вызов! Эпизод с подковой
Тучи шли лавиной, стороной. Шел Макар с любимой в выходной. Очень тих и ласков был Макар, детскую коляску он толкал. Сын сложил ресницы, занят сном. Может, сыну снится сом с усом? И взгляд отец косил на колесо, чтобы сына сильно не трясло. Плыли в синь поодаль журавли. Вдруг подкову поднял он с земли. — Ты ее на счастье? — Что ты! Нет. Выброшу сейчас я сей предмет. — Значит, не на счастье… Вот каков! — А вдруг оно мещанство, сбор подков? — Я уже не верю, любишь ли. — Мимо них по скверу люди шли. Люди шли со смены. Бросят взор — чувствуют: семейный разговор. — Ну и что — что люди! Счастья жаль… Ты меня не любишь, любишь сталь, Молвит без запала ей Макар: — Скверный сорт металла. Не товар. Дрянь, поверь на слово, не со зла! Кой-кого подкова подвела. Трещинки, просветы, вроде сот. Нет, для счастья это — сорт не тот. Нет, на счастье лучше я сварю бурную, кипучую сталь свою. Примесь в лаву плеска кину сам. Ей — души советской силу дам! Жаркую лавину в формы влив, ей — пера павлина дам отлив. Это сталь, которая подойдет и на два мотора в самолет; и еще как средство, может быть, чтоб два наших сердца не разбить. Ведь от бомб глубинных бронь трещит! А сталь для всех любимых — прочный щит. У фонтана встали в брызгах струй. — Так что к этой стали ты ревнуй. Мы с ней очень спелись с сентября. Но… нет других соперниц у тебя. Он на сына бровью показал, и встретились с любовью их глаза. Наклонил он с лаской ниже взгляд и повез коляску дальше в сад. В ней — товарищ новый, мил и мал. Эпизод с подковой он проспал. Поделиться с друзьями: