Чтение онлайн

В центре ярко освещённого, непривычно праздничного вестибюля школы, напротив двери невозмутимо, как статуя, высеченная из гранита, возвышалась завуч Нина Петровна в тёмно-сером шерстяном платье, подчёркивавшем огромную грудь её и широкие бёдра. А рядом суетилась вспотевшая уже и совсем несолидная Клара Викторовна. Стянутые на затылке узлом каштановые волосы её прядками растрепались по щекам. Клара Викторовна подлетала к проходящим мимо ребятам, хватала за рукав первого встречного цепкими сильными пальцами и заглядывала в лицо с такой настойчивостью, словно пыталась вскочить к нему в глаза.

— Серёгина! Посмотри-ка, посмотри на меня внимательно! Вот так. Не перепутаешь? Твой выход после Фонарёва. И не торопись, не бубни себе под нос, ради бога. Побольше чувства. Марина! Мариночка! Нет, ты, пожалуй, иди. Иди… Толя! Краснощёков, я тебя, тебя, между прочим…

Это была опять привычная, знакомая Клара, а та, вчерашняя, пропала бесследно. И Серёже даже не верилось, что он видел её — такую — вообще.

Дверь со скрипом, дыша холодком, открывалась и закрывалась поминутно. Входили, отряхивались, исчезали на миг в раздевалке и появлялись оттуда — принаряженные, повзрослевшие, независимые, — чтобы, не останавливаясь, даже не сбавляя шагу, пройти мимо завуча Нины Петровны и мимо Клары, обронив на ходу небрежно скомканное «Здрасте», словно встречались впервые за целый день.

До чего же были они не похожи сейчас на тех мальчишек в одинаковых форменных костюмах, у некоторых уже прожжённых на рукавах, выпачканных неизвестно где найденной краской, на тех мальчишек, вечно летящих по лестницам, прыгая, как кузнечики, через три ступеньки, галдящих, пинающих друг друга, плюющихся пшеном и жёваной бумагой из тонких латунных трубок.

Шествие мальчишек сейчас больше походило на выставку, представляющую достаток и возможности их родителей. И уже, казалось, не они — дети, а родители их соперничали здесь друг с другом. Один демонстрировал новенький замшевый пиджак и джинсы, купленные у спекулянтов по бешеной цене, другой — кожаную куртку со множеством молний, третий — пуловер из шотландского мохера, а тем, кто явился на вечер в обычных неброских костюмчиках и свитерах, ничего не оставалось, как нести с вызывающим видом или густейшие волосы, колечками вьющиеся на плечах, или медный браслетик на запястье, или цепочку с медальончиком, поблёскивающую в вороте расстёгнутой на две пуговицы рубашки.

Девочки пышным букетом, в котором перемешались все цвета радуги, собрались у зеркала, распространяя вокруг сильный запах духов. Не в меру оживлённые, они тараторили наперебой, повизгивали, постреливали по сторонам глазами — красивые, незнакомые, такие, какими их раньше и не видел никто. Приближаясь к ним, мальчишки испытывали внезапный приступ бурного веселья — невольно повышали голоса, вытягивали шеи, ни с того, ни с сего вдруг толкали плечом идущего рядом приятеля и отскакивали в сторону, громко хохоча.

А наверху в актовом зале уже погрохатывали барабаны ударника; низко, утробно — «бу-у-у, бу-у-у» — гудела бас-гитара; резко, на срыве, как вскрик отчаянный, взметнулся и стих стремительный пассаж соло-гитары.

Навстречу Серёже скатился задыхающийся восторженный Фонарёв, как обычно, с кучей новостей. Маленький, вёрткий, он всегда успевал всё увидеть, услышать, обо всём узнать первым. «Случайно» он оказывался свидетелем чуть ли не всех несчастных случаев, аварий и драк в районе, он бывал в курсе великого множества школьных сплетен, причём некоторые особо пикантные происшествия пересказывал с таким знанием дела, с такими мельчайшими подробностями, как будто видел всё собственными глазами, спрятавшись где-нибудь поблизости: в шкафу, под кроватью, под столом.

— Чуваки — финиш! — закричал он, цепляясь за перила руками, чтобы остановиться. Тоненький голосок его, похожий удивительно на комариный писк, зазвенел, то удаляясь, то приближаясь, у самого Серёжиного уха. — Аппаратура мощнейшая. Полнейший забой. Как врубят — пол под ногами дрожит. Настоящий «хард рок». Вот уж отдуплимся сегодня.

Поднявшись в зал, Серёжа смешался с толпой ребят, безмолвно стоящих у сцены, и стал, как и все, глядеть заворожённо на чёрные громоздкие ящики колонок, заполнившие сцену, ярко-красные электрические гитары, прислонённые к ним, блестящие микрофоны на длинных тонких ножках, сверкающий ударник; на снующих туда и сюда с отрешённо-сосредоточенными лицами длинноволосых, небрежно одетых парней, которые поминутно присаживались на корточки, раскручивали и сворачивали какие-то шнуры. Что-то у них там потрескивало, пищало, гудело. Парни переговаривались вполголоса, поглощённые делом, и казалось, вовсе не замечали прикованного к ним всеобщего подобострастного внимания. Они давно уже привыкли считать себя частью того недосягаемого для остальных мира, который глядел зазывно с пёстрых обложек любимых дисков, с фотографий и цветных плакатов знаменитых ансамблей и певцов, висящих у многих дома над кроватями и письменными столами; частью той музыки, которая для многих была как воздух.

Макс возник на сцене неожиданно, вывернул откуда-то сбоку из-за складок тяжёлого занавеса, сразу выделившись своей аккуратной, на пробор причёской, шоколадным бархатным костюмом среди вытертых до белизны джинсов, джинсовых курток с кожаными заплатками на локтях, грубых свитеров, мятых рубах. И стал что-то говорить, резко взмахивая руками, а парни столпились вокруг и слушали с молчаливым почтением — видно, среди них Макс обладал непоколебимым авторитетом.

Выговорившись, Макс тронул рукой безукоризненно уложенные волосы и пошёл вдоль сцены, пританцовывая, широко и открыто улыбаясь всему залу. Тут он заметил Серёжу. Остановился, присел у края сцены, подал руку, подмигнув ободряюще.

— Ну как, уладил со своим дельцем, старина? Выкрутился? Вот видишь, я был прав. А ты разобиделся ещё, слушать не захотел. Просто не надо суетиться, усложнять — жизнь проще, чем ты воображаешь.

Серёже стало приятно, что Макс но заважничал, подошёл, и все сейчас видят: они с Максом — друзья. А смотрел на Макса действительно целый зал. Казалось, он просто создан для того, чтобы быть красивым, одеваться по последней моде, нравиться девочкам, ходить в любимчиках у учителей и при этом (единственное, что поражало Серёжу) прекрасно ладить с ребятами. Будь на его месте другой, давно бы уж поплатился за столь шумный успех. Зависть и ревность сделали бы своё.

Но Макс жил, на удивление, легко и просто, не прикладывая к этому на первый взгляд ни малейших усилий. Его мягко-округлое, почти девичье лицо, влажновато блестящие чёрные глаза не таили в себе никаких проблем. Как будто давным-давно, в раннем детстве, подхватило Макса загадочное воздушное течение и с тех пор несёт его над землёй поверх всех преград, трудностей, несчастий.

Прозвенел звонок, продолжавший даже в эти вечерние часы направлять жизнь школы, исправно разбивая её на равные сорокапятиминутные отрезки. Звук его, режущий ухо, удивительно напоминал раскатистый голос завуча Нины Петровны. Все, шумно двигая стульями, начали рассаживаться перед сценой, стараясь по укоренившейся прочно привычке не попасть на первые ряды, скрыться от глаз учителей за чьей-нибудь широкой спиной, без причины, так, на всякий случай. Возникла давка. «Там-там-ра-рам», — загудели в конце зала, становясь всё громче, крикливей, взбудораженные голоса.

Нина Петровна, а она выросла перед сценой точно с первым звуком звонка, выждала минуту, другую, теряя терпение, хлопнула в ладоши. Тут же, словно ветром, разметало толпу у последних рядов. Каждый мигом нашёл себе место. Только Клара Викторовна, стоя у рояля, громким голосом, как наседка цыплят, всё созывала к себе участников концерта.

Нина Петровна с едва сдерживаемым раздражением покосилась на неё.

— Клара Викторовна, нельзя ли потише? Или выйдите в коридор. Вы мешаете мне!

Во взгляде Нины Петровны, в её тоне Серёжа уловил плохо скрытую неприязнь. Ещё бы! Математичка, а взялась готовить литературный вечер. Не посоветовалась, не согласовала. «Прямое нарушение порядка, субординации», — как любила выражаться Нина Петровна, у которой муж был полковником и преподавал в военной академии.

— Да, да, конечно… Мы сейчас, — закивала Клара Викторовна.

И Серёжа вместе с другими выступающими оказался в маленьком тесном предбаннике, в который попадаешь из коридора, прежде чем войти в зал. Они стояли тихо у лесенки, ведущей на сцену, и ждали, когда закончит своё вступительное слово Нина Петровна.