Сочинения русского периода. Проза. Литературная критика. Том 3
Шрифт:
О Боге, о смерти хрустели галоши [137] .
Древняя священная судьба Израиля, тысячелетия бродящее вино - на тротуарах Парижа, где небо - сырая пустота, где стоит рядом кто-то «вонючий без имени, без отчества» [138] , вместо реявшего всегда голоса над избранною душою.
Слово за словом поэт изменяет заветам, положенным между ним и Господом. Ковчег плывет, но напрасны были видения райских берегов, - дух Божий больше не витает над ним, его захлестывают воды потопа, кругом стерегут рифы соблазна, и нет уже ни надежды, ни воли. Это - «бутылка в океане», в стихии человеческого равнодушия - торопливые слова, безмолвный крик о гибели, закупоренный крепко.
137
«Замерзая, качался фонарь у подъезда…», 1, 154.
138
«У Сены», 1, 89.
Блуждание в пустыне не исход - люди идут не в страну обетованную сквозь испытания, они –
Завлечены обманом В бесплодные, безводные пустыни И брошены на произвол судьбы!Это - час «непоправимого жизнекрушенья» [139] .
Тысячелетняя душа знает, что помощь может быть только от руки Бога, и, отказавшись от нее, не верит в спасение. И вот в судьбе отступившего ветхозаветный Бог дает знаки своей славы, как сказано: «Отступающие от Меня будут написаны на прахе, потому что оставляю Господа - источник воды живой... [140] Гнева нет во мне, но, если кто противопоставил Мне в нем волчцы и терны, Я войной пойду против него, выжгу его совсем» [141] .
139
«Уже давно я не писал стихов...», 1, 162-164. Концовка цитируется по журнальному варианту «Чисел» (№2-3, 1930); в том же варианте строку цитирует Андрей Луганов (Е.С. Вебер) в рецензии на сборник Д. Кнута «Парижские Ночи», За Свободу!, 1932, №70, 26-27 марта, стр.4.
140
Иер. 17: 13.
141
Ис. 27: 4.
И душа уже сожжена, осталось только тело - «двойник и заместитель», «спокойный, твердый, мужественный друг»; он подменит своим подобием жизни то, что умерло уже давно:
Займется снова разными делами, Напишет за меня две-три открытки. Раскланяется вежливо с знакомым И спросит: «как живете, как здоровье, Что - мальчик ваш...» и скажет: «приходите» [142] .Но нет вкуса к жизни - глаза подернуты тоской и сознанием гибели, «Стада надежд» рассеяны, умолк небесный голос, и Кнут уже спросил «зачем?»
142
«Уже давно я не писал стихов...», 1, 162-163.
«Камня тяжелее» [144] теперь каждое слово поэта. Живой источник иссяк, остались неподвижные серые камни. Кнут говорит:
Уже давно с трудом и неохотой Беру я самопишущую ручку, Чтобы писать не письма деловые, Не счет белья, сдаваемого прачке, Не адрес телефонный, а - стихи [145] .143
«В скучном дождливом мреяньи...», 1, 88.
144
1, 161.
145
«Уже давно я не писал стихов...», 1, 161-162.
И каким же холодом опустошения веет от этих стихов:
Отойди от меня, человек, - я зеваю. Этой страшной ценой я за жалкую мудрость плачу. Видишь руку мою, что лежит на столе, как живая – Разжимаю кулак и уже ничего не хочу [146] .Поэту теперь кажется, что за прежнюю веру - нынче «жалкую мудрость», он платит этой страшной ценой опустошения. Он не сознает, что это горит на нем его древнее имя, которое озаряло его, когда он был покорен своему Отцу - тому, Кто - Просвещает тьмы, а теперь жжет мстящим уничтожающим пламенем.
146
1, 156.
«Гнева нет во Мне, но, если кто противопоставил Мне в нем волчцы и терны, Я войной пойду против него, выжгу его совсем» [147] .
5
Пав на землю, гонимый Господним гневом, Кнут жесточе переживает грех любви и жизни, находит для них потрясающие слова; теснее жмется к людям, ощущая всё их и свое бессилие. В отчаянии упрямо повторяет:
Я жить хочу и буду жить и жить И в пустоте копить пустые строки [148] .147
Ис. 27: 4
148
«Я не умру. И разве, может быть...», 1, 99.
Но жизнь эта именно та, о которой он сказал: «я еле был - в полунебытии» [149] .
Это - ночь, первобытная ночь, Та, что сеет любовь и разлуку, Это - час, когда нечем помочь Протянувшему слабую руку... Ночью даже счастливого жаль. Люди ночью слабее и ближе. Расцветает большая печаль На ночном черноземе Парижа [150] .149
«Я был былинкою в игре миросмешений…», 1, 110.
150
«Словно в щели большого холста...», 1, 149-150.
Так же слепа стала для него и любовь - «допотопная радость» [151] , а теперь - «западня», «час густой и древней муки», соблазн, когда надо «прятать от себя свои же руки, дрожащие от жажды и тоски» [152] .
6
Путь Кнута не кончен, но ясно, что он может идти по нему только в двух направлениях - к Богу, навстречу обещанному спасению, осуществляя заветы, или от Него - в гибель, в небытие, потому «Отступающие от меня будут написаны на прахе» [153] . Иных дорог для поэта нет, так как судьба Кнута - это древняя судьба Израиля, а душа его - арена, на которой продолжается состязание Бога с его народом.
151
«О, упоенье крепкое: еще не полюбя...», 1, 112.
152
«Восточный танец», 1, 110.
153
Иер. 17: 13.
Но почему же Кнут так близок нам? Не наша ли это тоже судьба? Не блуждаем ли и мы по пустыне, не ищем ли и мы земли обетованной, когда наши глаза слепит раскаленный песок и, может быть, в отчаяньи мы готовы разбить наши скрижали и насмеяться над нашими надеждами?..
Кроме того, Кнут среди нас, в нашей толпе, в нашем быту. Фон, на котором происходит богоборчество Кнута, - столица мира Париж. Поэт пришел из своих тысячелетий на его асфальты, в его глыбы «железо-бетонно-кирпичные» [154] и взглянул на него глазами древнего кочевника. Во всем, на что бы ни глядел он, что бы ни встречал в окружающем мире, он видит отражение и слышит отголоски того, что некогда происходило в пустынях Ханаана и на песках «горячей Палестины» [155] . Улица, кишащая людьми и машинами, представляется ему наполненной ревущими стадами; городской шумный день, воздвигающий свою вавилонскую башню, - это Иерихон, гибнущий от «космической музыки ночи»; старый дом, возвышающийся над крышами, напоминает ему ковчег:
154
«Словно в щели большого холста...», 1, 149.
155
1, 77-78.
Ворочая тяжелые, острые, меткие и разящие камни языка своей лирики, учившейся у старых восточных мастеров своим формам и краскам, Кнут порою складывает из них нежнейшие фигуры, мудрые знаки.
156
«Из моего окна гляжу глубоко вниз...», 1, 105.
Из самого грубого материала он умеет создавать проникнутые духовностью образы. Например, музыку звездного неба он рисует так:
Словно в щели большого холста, Пробивается в небе дырявом Ослепительная высота, Леденящая музыка славы [157] .Кнут смотрит на несущийся мимо него враждебный бешеный мир, и с ним происходит то же, что происходит со смотрящим с моста вниз, когда начинает казаться, что это не вода бежит мимо, а мост плывет в тихом уносящем движении:
157
1, 149.