Чтение онлайн

Сама простая благодарность за первые дни объединения подсказала избрать патроном торжеств А.С. Пушкина.

На торжественных заседаниях в день Русской Культуры по-прежнему говорилось о Рублеве и неэвклидовой геометрии Лобачевского, но истинное значение этих заседаний было: для одних объединение по принципу национальному (для эмигрантов - как противоядие против интернациональной психологии - «коммунистического безумия», а заодно и денационализации, для русских меньшинственников - как манифестация своей принадлежности к русской народности), для других же - как вечное напоминание о долге сохранения лучших традиций русской интеллигентской культуры XIX столетия.

С годами отношения эти как-то естественно самоопределялись. Эмиграция оставив за собою вторую долю - хранителя, отдала меньшинствам первую и лучшую. На минуту отрешимся от наших варшавских недугов и споров, как эти недуги врачевать, и представим себе, что в той же русской меньшинственной провинции у нас под боком, а тем более в Прикарпатской Руси дни русской культуры заняли такое же неоспоримое место в жизни, как церковные праздники. В Ужгород ежегодно к этому дню стекается чуть ли не всё русское население Карпатороссии. Никакие залы не вмещают собравшихся. Русские деревенские клубы, организации идут в национальных костюмах, с оркестрами. Речи произносятся под открытым небом. Этот народ взыскует приобщения к русской культуре, и, может быть, именно здесь имя Пушкина приобретает особенное значение. Тут оно синоним русской просветительной культуры, знакомства с которой как раз и недостает карпатороссам. Надо помнить, что простой народ в Карпатороссии, трогательно противопоставляющий всем вековым гонениям свое русское самосознание, до сих пор не знает русской литературы. Дни Русской Культуры для него служат как раз встречами с этой литературой. Имя Пушкина обязывает устроителей торжеств давать народу прежде всего самого Пушкина.

Рядом с этим народным праздником торжественные заседания в столицах эмиграции, особенно на 9-10 году дня русской культуры, веют академизмом. Чисто схоластическим мне кажется и возникший год или два года тому назад спор о нерушимости пушкинского патроната над этими днями. Сейчас в Варшаве спор этот приобрел особенную остроту, так как горячим противником Пушкина здесь выступил РОК. Вместо Пушкина реформаторы предлагают постоянным патроном Дня Русской Культуры св. Владимира. Спор этот мне кажется несколько недостойным самих выдвигаемых имен. Кроме того, едва ли реформа, выражающая определенное воззрение на русскую культуру, окрашенное несомненно в политические тона, привьется. Скорее всего, спор приведет к тому, что одни будут праздновать по-старому, другие по-новому, третьи же вовсе откажутся от всякого патрона. Нельзя забывать, что ведь никто Пушкина русской культуре не навязывал. Так вышло само собой, что празднование годовщины его рождения разрослось во всеобъединяющее торжество. Такие естественные процессы не создаются вдруг и нарочно, и нарочно и вдруг не исчезают.

Меч, 1935, №14, 7 апреля, стр.8. Статью предваряла преамбула «От редакции»: «В недалеком будущем зарубежная Россия будет праздновать очередной “День Русской Культуры”. Вопрос о том, как надлежит отмечать этот “День”, в каких формах организовать его празднование, не является вопросом вполне и окончательно разрешенным. Около “Дня Русской Культуры” всегда возникали споры и разногласия, которые в этом году выявились в особо острой форме на предорганизационных собраниях в Варшаве. Редакция “Меча” считает поэтому своевременным осветить возможно разносторонне этот вопрос, дав возможность высказаться на своих страницах представителям различных лагерей и течений русской эмиграции, хотя бы и не принадлежащих к политическому направлнеию, представляемому нашей газетой. Мы предлагаем как отдельным лицам, так и представителям организаций высказаться по вопросу устройства “Дня Русской Культуры” на страницах нашей газеты. Все материалы по этому вопросу будут помещаться редакцией в дискуссионном порядке. Первой такой дискуссионной статьей является помещаемая ниже статья нашего сотрудника Л.Н.Гомолицкого. (Редакция оставляет за собой право сокращения статей)». 

В одном из последних номеров «Меча» была напечатана статья Д.В. Философова «О культуре, Дне Русской Культуры и некультурности» (№16, от 21 сего апреля) [313] , в которой между прочим проводилась мысль: устройство выставки русских икон как наилучший способ отметить день Русской Культуры. В следующем, пасхальном номере «Меча» Д.В. Философов дополнил и развил эту мысль в первой части своей статьи «Под знаком русской культуры» [314] . В связи с этими статьями археологический институт имени Н.П. Кондакова [315] , ведущий в настоящее время свою культурную работу в Праге [316] , прислал в редакцию каталог изданных им цветных репродукций древних русских икон. В каталоге этом имеется 72 иконы. Подбор икон, изданных институтом, дает достаточно полную картину истории русской иконописи, начиная с XII и кончая XVII веками. Между прочим, в списке репродукций имеется знаменитая икона владимирской Божьей Матери, относящаяся к XII в., и икона Нерукотворного Спаса (XIII в.), находящаяся во Франции в Ланском соборе - одна из древнейших славянских икон.

Институт, издавая репродукции, озаботился представить все иконописные русские школы. Тут есть школы новгородского, московского и смешанного московско-новгородского письма, представлена московско-суздальская школа Андрея Рублева, школа мастера Дионисия, Строгановская школа и Устюжское письмо, так вплоть до мастеров XVII столетия [317] . Имя проф. Н.П. Кондакова служит достаточным ручательством строго научной и художественной постановки дел института. Казалось бы, нет ничего легче, имея такую прекрасную коллекцию, иллюстрирующую всю историю русской иконописи, положить ее в основу предполагаемой выставки русских икон. Коллекцию эту можно было бы легко пополнить оригинальными старинными иконами, несомненно имеющимися в частных руках у русских людей в Польше. Не одни русские старообрядцы имеют старую рукописную икону. Немало драгоценных для историка культуры икон можно было бы собрать, походив по волынским селам и городкам и порывшись в архивах, а то и по чердакам православных церквей и монастырей.

Правда, всё это сопряжено с трудностями и известными издержками, начиная хотя бы с того, что каждая репродукция пражского археологического института стоит 45 ам. центов, а вся коллекция, следовательно, 32 доллара с лишним.

Но, думается, если бы русская общественность в Польше обратилась к институту с просьбой помочь ей устроить в Варшаве выставку русской иконы, институт с радостью пошел бы навстречу и м.б. даже прислал свою коллекцию репродукций и даром. Тот же институт, наверно, мог бы командировать в Варшаву и своего человека, который помог бы организовать выставку и прочел бы доклад о русской иконописи.

Думается также, что и церковная власть в Польше откликнулась бы на такое дело и помогла бы, поскольку это, конечно, возможно, пополнить выставку оригинальными иконами. Остановка, к сожалению, за доброю волей самой общественности. Ведь даже о работе археологического института имени проф. Кондакова здесь в Польше что-то до сих пор не было слышно.

Меч, 1935, №22, 2 июня, стр.6.

Сильнее разумных теорий действует на человека «вне-умная» магия искусства. В одной какой-нибудь стихотворной строчке скрыты бури, и один поэтический образ имеет власть разрушать и созидать миры. Литературные герои, овладевая воображением, воспитывают поколения, «образуют новые существа» (Блок) [318] , и целые периоды истории направляются искусством. Кажется, что в этом действии на живую материю (сознательном или разрушительном - это другое дело) главное оправдание и самого творца, и художественных ценностей, им созидаемых. Отними от искусства его творческую силу, и из творчества оно превратится в праздник развлечения. Эту роскошь позволить себе народ может лишь в период временного благополучия, в момент пресыщения. Тогда, когда ему кажется напрасным что-либо изменять в мире, созидать, преобразовывать. Когда народ вступает в полосу духовного упадка.

Но есть периоды, когда сама жизнь взыскует творческого сознания. И горе тому народу, который в такой ответственный момент оказывается духовно бесплодным: - когда среди сынов его не находится ни одного «непризнанного законодателя мира». Тут «кризис» искусства обернулся бы неизбежно в глубокий кризис самого народа. Это значило бы, что он творчески опустошен, уже ничего не в силах изменить в своей истории, уже нежизнеспособен, приговорен к смерти...

Одно время у нас в зарубежной критике не замолкали споры о «кризисе литературы». Не знаю, понимали ли спорившие до конца, о чем спорят: о стихах или о душе России. Потому что ведь именно мы сейчас переживаем такой период, когда жизнь сама вызывает к творческому сознанию. Чем же иначе мы можем преобразить жизнь, мы, лишенные силы «реальной» - физической, полуразочарованные в политике да и всё равно политически ослабленные - раздробленные на партии и группировки, разобщенные расстоянием! Единственная объединяющая еще нас сила - это она, незаметная, бедная «республика поэтов», наша эмигрантская литература, которая несомненно существует, давая нам лицо и имя. И что же будет, если и она не оправдает себя: не окажется в ней свежих творческих сил, способных «образовать новые существа». Дело, как видно, не в жизнеспособности русских ямбов и хореев: творец, способный преодолеть жизненную косность, способен, прежде всего, преодолеть жизненную косность старых поэтических форм. Среди нас должны прийти в жизнь, родиться эти творческие силы, если уж не творческая личность, - иначе дело наше и даже наше существование останутся неоправданными.

И вот, мне радостно видится, что в то время, как разговоры о «кризисе» - теперь притихшие (надоело!
– читателю? критику?) - продолжались и шли крещендо, такие творческие силы уже обнаруживались в молодой эмигрантской (тут уже по праву!) поэзии. Это были еще не книги, даже не целые стихотворения, а отдельные стихотворные строчки, - но ведь и стихотворная строчка может свидетельствовать о рождении таких сил.

Как верно заметил А. Бем, до последнего времени лозунгом большинства молодых эмигрантских поэтов была формула Жуковского «жизнь и поэзия - одно» [319] . Строчка Жуковского - прекрасна, но сделать ее руководящей для творчества целого поколения - ошибочно и опасно. Конечно же - не одно. Жизнь - это косная материя, полухаос, полугармония; поэзия - побеждающая эту косность, преобразующая материю - сила. Понять это для приверженца формулы Жуковского - значило бы перескочить в иную мысленную сферу. Из созерцателя стать делателем, самому прежде всего перейти роковой момент преображения. Роковой, потому что тут для пожелавшего творить - искус и проба: творец ли он.