Далеко, где небо сияет звездами,Где воздух прозрачен и чист, как слеза, –Там дева в постели рыдает слезамиИ плачет, и руки ломает она.Она в целом мире, как ветер одна,Никем не любима, покорно-грустна.И там, где туманы, снега покрываютУсталую землю глухой пеленой, –Там юноши очи поток изливаютВ бессонные ночи горячей слезой.Он в свете с печалью своею один,Не видевший ласки, никем не любим.
21.V. 1918 г. г. Острог
33
Что ты ноешь, сердце?Прошлое ль толпоюПоднялося снова,Клокоча слезами,Новое ль несчастьеВ будущем ты видишь, –Новые волненья,Разочарованья?Успокойся, сердце, –Что прошло, – не будет,А что ждешь, – волненьемПрочь не отворотишь.Успокойся, сердце.Еще мысль мятетсяИ душа трепещетПламенным потоком.Не теряй мгновений,А возьми у жизниВсе, что только можешь, –Что приносит счастье.
Что ты требуешь, ничтожный,Беспокойный человек?В бурях ищешь ты отрады,В грозном вихре ждешь утех.Ах, не лучше ли в покоеОтдохнуть своей душойИ в житейском бурном мореУголок найти святой.Ах, не лучше ли привыкнутьК одному и труд найти;Отыскать свое призваньеИ с сознаньем в путь идти.
139
Goethe, «Beherzigung» («Ah, was soll der Mensch verlangen?»).
26.V. 1918 г. г. Острог
35
Гроза в душе и ад в груди.Клокочет в ней негодованье.Готов отдать я все мечты,Чтоб искупить свои страданья.Да, да, играй! Пусть грудь мояОт этих звуков разорвется!Ад усмирив, пускай слезаИз глаз истерзанных прольется.
36
Глаза
Везде со мной – в душе, в груди;Проникнув в сердца глубину,Вы дали мне одни мечты,Взамен отняв всю жизнь мою. Забуду ль эти я глаза?В них жизнь горит и смерть моя.И все готов я вам отдать;За миг блаженства – жизнь мою.Но вас я должен покидать,А с вами светлую мечту! Забуду ль эти я глаза?В них жизнь горит и смерть моя.Простите! Не увидел вас.Вы все отняли у меня,Но этот блеск любовный глазДо смерти сохранит душа. Нет, не забуду никогдаЯ эти страстные глаза.
26.V. 1918 г. г. Острог
37
Простерлось поле... Надо мнойЛуна сребристая плывет...Несися, конь, лети стрелой,От бурь, стараний и невзгодВсе прочь, назад... Вперед, вперед!Я этой бешеной ездойХочу страданья потопитьИ бурю адскую в душеВолненьем новым заглушить.
29.V. 1918 г. г. Острог
38
Посвящается труженикам типографии Ц. Шейнерберг
Вдали от всех – под шопот муз,Сдружившись с Фебом и богами,Поэт творит свой вечный труд,Далеко уносясь мечтами.Его душа ту песнь родит,Она растет, бушует, рветсяИ с уст божественных летит,Бурлит, в гармонии несется.Но нет, не вечны те мечты,Их проза жизни побеждает:Поэт творения своиК станку могучему слагает,Чтоб разделил небесный труд(Плод мук душевных и мечтаний)Он волшебством проворных рук,Путем труда, путем страданий.Когда же кончен труд, тогдаПоэт мозолистую рукуОт сердца жмет: питомец мукиПитомцу тяжкого труда.
31.V. 1918 г. г. Острог
БАЛЛАДЫ
39
Отцеубийца
День клонился к ночи/, лес шумел и шептал;Еще с полдня лазурь потемнела от туч.Ветер клубами пыль до небес подымалИ кружась опускался, могуч.По дороге, меж лесом и темной скалой,Юный всадник коня истомленного гнал,Озирался обратно в туман и поройОн усталой рукою за меч свой хватал.«Ах, скорей бы селенье, нет мочи и сил, –Хоть избушка какая попалась нибудь».Правда, правда, ездок, торопись что есть сил,Стерегись, осторожнее будь.Здесь не чисто: в народе осталось еще(Каждый может тебе рассказать):Ни один здесь ездок не проехал еще,Чтобы смерть бы свою не застать.Но не этих поверий боится ездок, –Он отца тем мечем погубилИ несется без цели из дома вперед,Чтоб никто за него не отмстил...И ездок торопился, что силы хлесталОн коня по иссохшим бокам,А меж тем уж стемнело и месяц играл,То светя, то кружась в облаках.Было жутко: как волк ветер выл и стонал,Будто призрак ложилася тень...Лес темнел, жутко, жутко в ущелье шептал,И вздымался уродливый пень.Мрачным отблеском будто бы савном одет,Подымался угрюмый утес.Конь, измучен, то нюхая воздух стоял,То испуганно всадника нес...Вдруг он видит: в лесу, покривившись, стоитВ отдаленьи избушка, как холм...Огонек одиноко в окошке горитИ мерцает, и блещет на дол.Спрыгнул юноша. Конь изможденный в пене...Потрепал он по шее его,Привязал за сучек и спешит в темнотеК двери мрачного дома того.Он стучит первый раз, он стучит и другой, –Тишина гробовая за дверью.Изможденный волненьем, сердитой ногойДверь толкает и видит в смущеньи:Перед ним на полу, освeщенный свечей,Прямо в платье мертвец отдыхает;Взгляд ужасный, открытый, и кровь за главойАлой речкой течет и стекает.Пошатнулся, весь в страхе и хочет кричать,Ноги будто к земле приросли,Взгляд прикован к лицу мертвеца, и глядятБудто белые бельмы из тьмы;Рот скривился в улыбку, как будто губаПротянулася как-то вперед...Поднялась и глядит из-за тучек лунаИ по телу тень тучек несет...«Месть, месть, месть. Проклят будь» – кто-то будто кричитВ истомленной его голове.И весь потом стоит он холодным облитИ со страхом на бледном лице...Пересилил себя юный всадник и взглядОторвал от лица мертвеца.Повернулся от дома, понесся вперед –Побежал, позабыв про коня.И казалось ему, что за ним все бежит,Все кричит и все стонет мертвец.И казалось ему, что вокруг все глядитСтрашно, страшно, как мрачный жилец...Вот дотронулся кто-то ему до плеча,Загудел и заплакал вблизи;Закружилось в глазах, поскользнулась нога,Зажужжало в ушах, впереди...Ночь бежала; лес мрачно шумел и шептал;Еще с полдня лазурь потемнела от туч;Ветер клубами пыль до небес подымалИ, кружась, опускался, могуч.У крыльца, пред раскрытою дверию в домКонь привязан стоял в стороне,Рыл копытом он землю, и громко поройСлышно ржание было во тьме...Было жутко: как волк ветер выл и стонал.Будто призрак ложилася тень;Лес так жутко, так жутко в ущельи шептал,И клонилася мрачная ель...
Конь оседлан давно, как приказано мне; Солнце встало, – пора, господин.–«Подожди, подожди, что за дело тебе? Дай минуту... сейчас... миг один».И Кларису Кальмар целовал и молил: «Помни, клятву свою не забудь».«Я навеки твоя, в гроб с тобой... не забыл Ты бы только, Кальмар; долог путь,Мало ль с кем можешь ты повстречаться в пути, – Новый образ изгладит меня».Но Кальмар, с шеи нежно снимая ее, Ей шептал: «Никогда, никогда».– Конь оседлан давно, стремя ждет седока. Время ехать, пора, господин.–«О Кальмар, скоро как. Подожди для меня Только день, милый, день мне один.Для Кларисы своей может сделать Кальмар Все, коль любит столь страстно ее.Неужели уже? Только миг приласкал И, жестокий, бросаешь все, все».«Нет, Кларисса, пора... Меня ждет, может, смерть. Но с тобой не боюся я смерти.Буду знать – не один я умчуся на твердь, А умчуся с Кларисою вместе»...Пыль взвилася. Понесся на битву Кальмар, А Клариса одна и бледнаВсе стояла, как будто еще целовал Он ее то в чело, то в уста.–––––Год летел день за днем. Нет Кальмара давно, Верно, в битве он умер со славой.Что ж Клариса, горюет? О нет, ничего: Женский разум изменник лукавый.Новый милый в объятьях ее отдыхал, Новый выманил клятву опять,Под венец он с Кларисой любимым пошел, Чтоб неверное сердце бы взять...День прошел. Обвенчалась Клариса, и пир И кипит, и блестит, и шумит.Развязало вино языки, – но один Гость задумался, мрачно молчит.Он в шеломе и будто бы с брани сейчас; Навевает молчанием страх.Все с испугом на латы пришельца глядят, – За забралом лица не видать.И хозяйка младая к нему подошла – Говорит, угощая его:«Что так гость приуныл? Или нету вина, В чаше видно граненое дно?Не пристало на свадьбе, чтоб званый грустил; Отплати за вино и за стол».Поднялся мрачный гость, – кость о латы стучит; Поднял шлем он костлявой рукой, –Перед ними скелет... Все со страхом сидят, Гость осклабился, мрачно глядит.«Видишь кости мои, они мрачно глядят. Но под ними мой образ сокрыт.Я Кальмар, твой несчастный забытый жених. Я давно под землею зарыт;Я до смерти хранил клятвы сердца твои, И теперь этот звук не забыт;И клялася ты мне в гроб со мною сойти, – В моем гробе есть место второе,Ах, там будем мы вечно с тобою одни... И пришел твой жених за тобою».Будто снег побледнела Клариса, едва Не упала на пол, но рукамиЕе обнял скелет, пол разверзся под ним, И пропал, с нею слившись устами.
140
См.: М. Лермонтов, «Гость» («Как пришлец иноплеменный...», 1830).
Оруженосец у графа был,И граф, как друга, его любил.Слуга тот графа убить хотел:Он шлем охотно б и герб одел.Он в темной роще хотел убитьИ труп застывший в поток пустить,Снять панцырь светлый, себе одетьИ в поле ветром верхом лететь.–––––Свершились планы... Плывет луна.Ржет лошадь графа, храпит она;Скакун почуял: не тот ездок,На мост не хочет через поток.Но тут вонзает ему в бока,Бранясь со злобой, он шенкеля.Но грубость эту не терпит конь,Взвился и бьется, глаза – огонь.Слуга слетает в поток. КругомБушуют волны стальным кольцом.Со всею силой гребет рукой,Но панцырь графа тяжел златой...Мятутся волны. Плывет луна...Над ним сомкнулась кольцом пена...
141
Ludwig Uhland, «Die Rache» («Der Knecht hat erstochen den edeln Herrn...»).
24.IV. 1918 г. г.Острог.
42
Кларисса
Кларисса под окном одна сидела, Кругом покой. Луна с небес глядела; И лишь дрожала над рекойПеснь соловья и негою горела, И перед нейБылого тени проносились, И из очейСлезинки чистые катились.И вспомнила она – когда Кальмар Там над рекойЕе тогда обнял Своею мощною рукойИ страстно губы милой целовал. А в небесахПлыл тихо месяц золотой И на струях Играл с рокочущей волной; И он тогда кольцо с руки своей, Любимой снял, Одел на палец ей И клятву верности он дал, –Любить ее до смерти черных дней. И под ногамиРека шепталася с травой, Плеща струямиИ валом с пенистой волной.Но вдруг война нежданно налетела... Он ускакал; Она одна сидела, Над речкою, прибой роптал, –И слезка на глазах ее блестела... Неслись года.За днем печальный день бежит. Она одна.Ужели мертвым сном он спит?И по ночам слезами обливала Его кольцо. И жизнь ей в тягость стала. И яду в сладкое виноОна тайком от близких примешала, Открыв окно,И, ночи переждав, скорее Она виноВсе выпила до дна, бледнея.И бодро под окном она присела. Во тьме ночной Луна с небес глядела, И вдалеке дрожала над рекойПеснь соловья и негою горела. Ее уста«Кальмар мой», шепчут, «о прими К себе меня, –Рукой могучей обними».И простирает руки в темноту. Глаза горят. И шепчет: «я иду!» Но помутнел безумный взгляд,И клонит на руки беспомощно главу. Плывет луна.Горит любимого кольцо... Ее косаПокрыло мертвое лицо.