Чтение онлайн

 Знакомство Мицкевича с русскими литературными кругами началось раньше его известности. Оно произошло через братьев Полевых, наслышанных о поэте через полковника Похвистнева и некоего Познанского. Последний, офицер генерального штаба, привез из Варшавы восторженные отзывы о Мицкевиче и даже пытался переводить его. У Полевых Мицкевич встретил Соболевского и кн. Вяземского. Вяземский, служа в Польше, знал польскую жизнь. Он ввел поэта в дом княгини Волконской, в среду любомудров. Там в начале сентября появился Пушкин. Произошла встреча и знакомство поэтов. Пушкин читал сцены из Бориса Годунова. Мицкевич присутствовал на одном из таких чтений.

 «Мицкевич радушно принят был Москвою, – пишет Вяземский (Собр. соч. Т. VII, стр. 326–7) [152] . – Всё в Мицкевиче возбуждало и привлекало сочувствие к нему. Он был очень умен, благовоспитан, одушевителен в разговорах, обхождения утонченно-вежливого. Держался он просто, то есть благородно и благоразумно, не корчил из себя политической жертвы; не было в нем и признаков ни заносчивости, ни обрядной уничижительности, которые встречаются (и часто в совокупности) у некоторых Поляков. При оттенке меланхолического выражения в лице, он был веселого склада, остроумен, скор на меткие и удачные слова. Говорил он по-французски не только свободно, но изящно и с примесью иноплеменной поэтической оригинальности, которая оживляла и ярко расцвечивала речь его. По-русски говорил он тоже хорошо, а потому мог он скоро сблизиться с разными слоями общества. Он был везде у места: и в кабинете ученого и писателя, и в салоне умной женщины, и за веселым приятельским обедом». Вскоре сближение это перешло во всеобщее признание и едва ли не обожание. Вышли Крымские сонеты. (Сонеты были напечатаны вместе с первым «любовным» циклом. Книга вышла в декабре 1826 г. с цензурной пометкой Каченовского.)

 «Я выпустил сонеты на разведку, – писал Мицкевич Лелевелю 7-го января 1827 года. – Если Сонеты найдут хороший прием, я намереваюсь нечто более обширное во вкусе ориентальном соорудить; если же сии минареты, намазы, изаны и тому подобные варварские звуки в деликатном ухе классиков милости не найдут, если… скажу с Красицким, что огорчусь, но писать буду». Три месяца спустя в письмах к Одыньцу читаем уже о впечатлении, произведенном Сонетами в России: «Крымские могут больше иностранцам нравиться. Тут в Москве известный кн. Вяземский перевел их на русский, и вскоре будут в Телеграфе, с очень лестной для меня рецензией; позже отдельно выйдут из печати с текстом. Прекрасный поэт, старый Дмитриев сделал мне честь и перевел сам один из сонетов» (письмо от 14/26 апр.). Через год русских переводов скопилось уже столько, что Мицкевич затруднялся послать их другу: «Хотел бы послать русские переводы моих стихов. Должен был бы сделать большой пакет. Во всех почти лучших альманахах (альманахов здесь множество выходит) фигурируют мои Сонеты; есть их несколько цельных переводов. Один, кажется лучший, Козлова (того, что написал Венецианскую ночь), печатавшийся по частям, должен вскоре выйти… Русские гостеприимство распространяют на поэзию и из любезности ко мне меня переводят; чернь идет следами передовых писателей. Я уже видел русские сонеты во вкусе моих…» (от 22 марта 1828).

 Переводы, о которых говорит здесь Мицкевич, принадлежали Вяземскому (всех сонетов прозой со вступительной оценкой, до сих пор, как считает В. Ледницкий, сохранившей свое значение; Моск. Телеграф 1827, 7), Дмитриеву (сонета «На парусах», тоже в Телеграфе), Козлову (полный стихотворный перевод; печатался в журналах, отдельно вышел с предисловием Вяземского в Петербурге в 1829 г.), А. Илличевскому (3 сонета в Сев. Цветах 1828), В. Щастному (в Альманахе Сев. Муз 1828), Познанскому (Аккерманских степей в Моск. Вестнике 1828, 8) и др. Слова в письме о переводах из «любезности» были сугубой авторской скромностью. «Проведя первый год своей московской жизни, – пишет В. Ледницкий («Пушкин – Мицкевич» Крак. 1935, стр. 20), – в тиши и в скромном окружении чисто "своих", Мицкевич внезапно оказался в атмосфере неправдоподобного успеха в обществе и литературного признания. …Где и когда пользовался Мицкевич таким признанием и уважением, как в Москве и в Петербурге? Встретили ли его когда-либо позже подобные успехи и почести, как именно в Москве и Петербурге? Окружали его там почти идолопоклоннические восторги и широко открытые ему все двери, и скромный ковенский учитель превратился в поражающе быстром темпе в кумира салонов московских аристократок, равно как и поэтов, писателей и литературных критиков».

 Когда весной 1828 Мицкевич выехал в Петербург, московские литераторы устроили ему столь громкие проводы, что он опасался, не вызвали бы газетные толки нового следствия. После одной петербургской пирушки, на которой Мицкевич импровизировал, поднялось целое следствие. Однако дело было замято. Действовали благоприятные отзывы Витта и московского губернатора Голицына (см. В. Ледницкий «Александр Пушкин»).

 «Я выехал из Москвы не без жалости, – писал Мицкевич Одыньцу в мае 1828. – Жил я там спокойно, не зная ни больших радостей, ни огорчений. Перед отъездом литераторы устроили мне прощальный вечер (не раз мне делались сюрпризы этого рода). Были стихи и пение, подарили мне на память серебряный кубок с надписями присутствовавших. Я был сильно тронут; импровизировал благодарность по-французски, принятую с большим aplauz’ом. [153] Проводили меня со слезами». На кубке были подписи Баратынского, И. и П. Киреевских, Елагина, Рожалина, Н. Полевого, П. Шевырева и Соболевского.

 За московскими проводами следовала встреча в Петербурге. О ней читаем в письме к Зану (от 3/15 апр.): «Моя литературная слава, которая в Москве отлично процветает и многочисленными переводами Сонетов распространяется, уготовала мне всюду прекрасный прием. Соотечественники, живущие в столице и приезжие, устроили мне роскошное угощение; импровизации, пение и т. д. напоминали забавы юношеских лет. Потом следовали званые приемы, ежедневно в разные места, и время прошло довольно приятно… Я познакомился в столице с русскими литераторами: Жуковским, Козловым и др., и некоторые искренней симпатии дали мне доказательства».

 В этот второй приезд в Петербург Мицкевич пробыл там год. Он издал два тома своих стихов (а год назад в Петербурге вышел Конрад Валленрод и был написан Фарис). Одновременно велись хлопоты о выезде за границу. Мицкевич сначала подавал прошения в Государственную Коллегию иностранных дел о переводе его на открывшуюся вакансию переводчика, а затем в министерство – о переводе в консульство или посольство в Италии. Поводом выдвигалось здоровье, которое необходимо было поправить на юге (см. «сеймовое» изд. т. XIII, письма; февраль 1829). Потом Мицкевич начал хлопотать просто о разрешении на выезд. В апреле разрешение было получено, и 15-го мая по ст. ст. 1829 года Мицкевич навсегда покинул Россию.

 Русские дружеские связи не оставляли его и за границей. В Риме во время польского восстания Мицкевич поверял Соболевскому свои тревоги и сомнения. Соболевский снабдил его деньгами и проводил в дороге на фронт до Фиоренцуолы (В. Ледницкий «Пушкин – Мицкевич», стр. 10–11). Много позже, в парижский тяжелый период, <к> Мицкевичу пришли с помощью Хомяков, Баратынский, Шевырев и др. Узнав о беде поэта, они сложились и прислали ему пять тысяч рублей. Мицкевич был сильно растроган этим знаком памяти и дружбы (там же со сноской на Рус.Арх. 1874, II стр. 223–4).

 Не прекращались и переводы Крымских сонетов. Если бы Мицкевич внимательно следил за русской литературой, он мог бы за свою жизнь насчитать их с несколько добрых десятков. Переводили сонеты Лермонтов, Бенедиктов, Майков, Фет, переводили их и менее известные поэты – Луговской, Петров, Дуров, Семенов и др. Стали появляться подражательные циклы крымских путешествий. Такие циклы есть у Бенедиктова («Путевые заметки и впечатления. В Крыму»), у А.К. Толстого («Крымские очерки») и даже у Г. Данилевского, грешившего стихами («Крымские стихотворения» 1850; тут, без указания, что это перевод, фигурируют Аккерманские степи). Можно сказать, что переводы Крымских сонетов вошли в традицию русской поэзии. Ни одно другое произведение Мицкевича не пользовалось в России таким признанием. Недаром Пушкин дважды навсегда связал с Крымом его имя. Раз в «Сонете» в столь лестном для Мицкевича сопоставлении с великими творцами сонета. В другой же раз в Онегине –

 Ранний цикл «любовных» сонетов (21 сонет) и «Крымские сонеты» (18) – почти единственные пробы Мицкевича в этой форме. Написание их падает всё на тот же период «русского изгнания». Из написанных до того известны два сонета: «Напоминание» (О, Лаура…) 1819 и «К Неману» (1819–22). В некоторых изданиях (как нап. Пини) сонеты эти включены в цикл «любовных» с номерацией I и VIII. Кроме того, известны сонеты из альбома П. Мошинского: неоконченный «Ястреб», «Поэзия, где кисть чудесная» и «Где некогда». Позднее Мицкевич, кажется, больше уже никогда не обращался к сонету. На черновой странице отрывка из третьей части Дядов и принадлежащей, по-видимому, к дрезденскому периоду (1832) сохранилось, правда, стихотворение «К одиночеству», имеющее 14 строчек. Однако строфически конструкция его (abba ccdd efef gg) имеет мало общего со строгим сонетом Мицкевича.

 В сонетах своих Мицкевич придерживается ранней итальянской формы. Такое расположение рифм любил Петрарка. Первые восемь строк Крымских сонетов (четверостишья) построены на рифме объемлющей: аbbа аbbа. Только во II и IV сонетах Мицкевич допустил во втором четверостишьи новую рифму: abba cddc. В терцинах Крымские распадаются на четыре группы. Первая самая большая: первый сонет и от пятого до двенадцатого – выдержаны итальянские терцины: cdc dcd; вторая группа – от второго до четвертого и пятнадцатый – со вводом третьей рифмы: cde cde; третья группа – XIII, XIV м XVII – cdd cdc. Отдельно стоят сонеты XVI – cdc ddc и XVIII – ccc ddd. (См. в конце таблицу I.)