Сочинения русского периода. Стихотворения и поэмы. Том 1
Шрифт:
87
31
Слова есть бледные и легкие, как пух; есть пышные, как яр- кий хвост павлина; есть тихие, как лапки старых мух... Среди последних зов далекий «сына». Благословенье «отчее» прими; да будет мир (не гордый мiр) с тобою, и выслушай в ответ сло- ва мои, которые я от тебя не скрою. Жизнь надо мною вертится, как шар: то уплывает, тает, замирает, то, как гроза, как вспыхнувший пожар, в великолепьи, в громе налетает. И дни бегут, и вслед за ними – ночь; след попадает в след ока- меневший, стремительных шагов не превозмочь; потух покой, недавно тихо тлевший. Учусь нырять, дыханье затаив, искать на дне холодный жемчуг слова, когда ревет крушитель- ный прилив и раздробить о борт волна готова. Под взмахом плетки я учусь сливать улыбку рта с улыбкою сердечной. И я уже умею помогать себе в борьбе с тоской и мукой вечной. А если свет приблизит вновь ли- цо, дарящий свет, слепительный, дрожащий, не разорвать ничем его кольцо: не защитит ни ночь, ни день гремящий. Но так же, если в правильном пути опишет круг и скроется в туманы, – его искать, искать и не найти, хоть обойти все веры и все страны. Ни колдов- ством, под свист змеиных жал; ни пылью книг зажегкших задыхаясь... Но вот что я из опыта узнал, то падая, то снова подымаясь: равно не надо ослеплятся им, ког- да лицо не в меру опаляет; рав- но – тоской, губительной живым, когда последний отблеск потухает, но надо знать: все вертится вокруг – восходит сонце, чтоб упасть за горы: течет вода, сомкнув шумливый круг; смыка- ются и падают запоры... И каждый день, отметив сон ночной и отходя потом ко сну другому, ты ум и тело вялое омой водой, подобной току клю- чевому, чтоб, освежонный, ум не засыпал, не опускались руки без работы и вечно взор искать не б уставал в туманной дали зорь последних соты.88
32
Себя испытывать опасно и нап- расно: чт'o пользы знать бессилие свое! Так пали верные в борьбе люб- ви – несчастно; так пали храбрые, переломив копье. Пока еще считает кто-то вре- мя моих безмолвных и напрасных дней, посею я души смиренной семя в слепое лоно плоское полей. Судьба моя, я знал, необычайна, что я как гром для душной ти- шины, но подошла ко мне простая тайна холодной жизни – силы прочтены. Вот где-то здесь на пустыре, зарос- шем травою сорной, липкой беленой, оставлю скоро тело недоросшим до первого свидания с Тобой.89
33
Есть – это вечер с мудрыми глазами, с зажолкшею седою бородой, шум- ливыми – немыми деревами, чахо- точной прозрачною зарей. В окне, как в зеркале, цветут густые вишни; о чем-то в ухо шепчет ветерок. Есть – тихое вечернее затишье; мгновенье быстрое – его наземный срок. Но от него меня смятенье будит: шаги людей по звонкой мостовой, обрывки слов и смех... и это – будет, и непреклонен шаг его глухой. Из тьмы и мглы небытия слепого оно возникнет в грохоте на миг, чтобы сказать свое простое слово и умереть, как день прошедший сник. За днем и вечер стал пустым миражем. Где он сейчас, и, полно, был ли он? Луна стоит в окне моем на страже, во тьме ро- ится жизнь вторая – сон.Дуновение 1921-1927
Острог
сборник:
Дуновение
Свет
Трава
ДУНОВЕНИЕ
90
1
Ты шла в толпе неслышна, как виденье, рас- крыв прекрасные глаза – в них тишина. Зачем же, ясные, они полны мученья, и муд- рой крепостью их глубь озарена? Я вижу, ты в пути не раз остановилась. О чем ты плакала в тени немых берез; вечер- ним сумраком Кому в тиши молилась? – я не слыхал ни тех молитв, ни слез. Безлюдный храм нашел я для моленья: в глухих садах, мерцании огней. Сойди в него в блаженный вечер бденья и научи, каких искать путей.91
2
Покрыла плечи тучами луна и опустила скорбные ресницы. Из-за решетки узкого окна порхают сто- ны – призрачные птицы. Прильнув к решетке, тяжесть прутьев гнул, в бессильном гневе, борющем сознанье; я слышал крик, ударов плети гул и как помочь не знал – в негодованьи. Мой крик ответный пал на дно тюрьмы. Бессильно смел дождусь зари потемной; когда в тюрьму приходят сны из тьмы, – на них проникну – я – во двор тюремный. Солдата спящего перешагнув извне, за- мок взломав штыком его винтовки, ее найду в углу в предсмертном сне, и будут в мгле сердца от муки ковки... Мне ль обмануть словами пытки страх! И поклонясь ее слезам, страданьям, глухим часам, в предутренних потьмах от стражи скроюсь в гулких нишах зданья. Прокравшись лестницей и стену мино- вав, лицо горящее я в мох сырой зарою и, до зари без стона пролежав, пойду услышать стон ее с зарею.92
3
Заплетены два ивовые ложа. В виду по- лей, туманных синевой, мы отдохнем в тени березы лежа и будем слушать шум ее глухой. Бог с красным факелом пройдет спо- койно мимо, и факел искры бросит в глубь небес, и чаша неба, пламенем палима, прольет покой задумчивый на лес. Сны прозвучат прибоем дальним моря – – в них тайна Божия и Божия гроза, и далеко заплаканное горе уйдет от нас, закрыв полой глаза.93
4
Как ни живите, как, живя, ни верьте – он близок – Миг: с ним не борись, не спорь. Она больна, она боится смерти, в толпе прощальных побледневших зорь. Мне говорит: «Пусть жить я не умею, я не хочу – мне рано умирать! Ты видишь, косы гибкие, как змеи: их жутко гладить, страшно заплетать. Глаза от слез еще не потухали, не вовсе губы высохли – взгляни! Меня любить еще не перес- тали, манить еще не уставали дни... «Моя рубашка к телу прилипает, и го- лове покоя ночью нет, и даже сон не отдых вызывает, но, целый день гнетущий память, бред. «Возьми меня в тенистый сад шумливый, на зыбкие открытые холмы... Ты помнишь день, наш первый день счастливый, в который там вдвоем сидели мы? Часов счастливых больше не нарушу. Мы спрячем дом в саду в листву, и будут возле яблоки и груши, соз- ревши, падать тяжко на траву. Крылечко до- ма я сама украшу: два молодых прозрачных деревца я посажу под дверь простую нашу, у самого открытого крыльца. Пускай сквозь них лучи к нам проникают на стол, на пол ложатся, на цветы; пускай весной в них птицы не смолкают, и расцветают липкие листы. Я буду шить и будешь ты работать, чтобы друг друга видеть каждый миг, чтобы в молчаньи мелкие заботы и радость их ты наконец постиг. «Сядь ближе, тут, скажи, ты помнишь, было: воздержанный от поцелуев час, я вечером как девочка шалила, и было так светло тогда для нас? Ты помнишь, я украдкой позвонила; ты дверь открыл и не нашел меня...Беспеч- ным смехом я тебя смутила, в свой прежний мир, такой родной, маня... «Да... А теперь я не встаю с постели; как будто ночи резвые одни, как в сказке страшной, вдруг окаменели. По серым окнам я считаю дни. Что! это – смерть?! Скажи... тебя не выдам... Я жить хочу! Для жизни... для людей. Верни мне жизнь своим веселым видом, улыбкою приветливой своей!..». . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Что мне сказать? Слов мысли не находят. Она бледна, и смерть ее страшит. Не сами люди в эту жизнь приходят и сходят в мир, от глаз который скрыт. Как до сих пор все люди не привыкли, что ведь не вечны домики в садах (глядишь, уже от времени поникли и, покачнувшись, обрати- лись в прах); что в жизни нет и не бывало вещи, не знающей начала и конца; что ни один великий или вещий не избежал надгробного венца. Пора бы знать и вспоминать об этом не только за день, за день или миг, но приучить к вопросам и ответам свой робкий ум и дерз- кий свой язык... –––––
Я убедился, нет такого слова. Есть близ- кое, небрежное: любить. Его бессилье мне уже не ново. Нельзя сказать – нельзя не говорить. Оно звучало мне как песня песней, как зов трубы, гремящий над землей. Что может быть прекрасней и чудесней минуты в жизни вспыхнувшей такой! Вся стройная, как белый ствол березы; вся тихая, как вечером листва,– над ней гремели медленные грозы; сжигали зори Божие слова. Она учила дух высоким взлетам и в поце- луях сдержанных своих, пугавших сердце, пила, точно соты, из тайников души моей живых. И дни мои горели и сгорали быстрей зем- ных – а эти ли тихи! Молитвы-песни в зорях на- кипали и претворялись в лучшие стихи... Вот белый призрак тихо дверь откроет, и скроет дверь ее простой наряд. Мрак неизвест- ный образ ясный смоет и не вернет глазам моим назад. Я не застыну над ее постелью – уй- ду в туман слепых – пустых полей. Останется мне в память ожерелье, как жемчуг, серых-се- рых долгих дней. Пусть так – и все же шлема не одену, нав- стречу злу с прицела не взгляну и не дерзну спасти ее из плена – вернуть в темницу жиз- ни не дерзну. Затем, что здесь мы все бросаем сети, но счастья нам сетями не поймать, нас стерегут врага земного дети, и ускользает в волны благодать. А там... чт'o там, мы ничего не знаем. А земли тайные – их лона и стада мы дивной сказкой счастья окружаем и окружать мы будем их всегда. И в самом деле, если зерна света не утучняют села и поля,– причины нет еще не верить в это, что есть иная, лучшая земля. А если так и правда голубиный там льется свет, и нет ему оков,– чего желать еще моей любимой, как не блаженных этих берегов! Не так ли ей (кто скажет мне!) ответить? Нет, робких мыслей я не уроню. Мне надо их в молчаньи переметить и подарить неопытному дню. Она больна, и страх ее объемлет, и слов моих несвязных не поймет. Она в бреду и мне уже не внемлет: глаза блестят, пересыха- ет рот. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вся трепетная белыми лучами, глаза прозрачные, полусклоненный лик... Прекрасная! Над тихими полями к тво- им ногам ночной туман приник. Господь зажег зарей на небе тучи и синий мрак на дно озер пролил. Твой взяли след заоблачные кручи, пос- ледний луч твой плащ озолотил. С глазами черными, как черные брильянты, руками черными они тебя вели – могучие и хит- рые гиганты от радостной и ласковой земли. Дрожащее слабеющее тело стальные руки тесно оплели; стенанье камнем в пропасть по- летело за грохотом сорвавшейся земли.. Поделиться с друзьями: