Сочинения в двух томах
Шрифт:
И не вилы горные, не море, —
То паша на радости стреляет,
Сам Бекир-ага палит из пушек,
Ажно в Заре все дома трясутся!
Да еще б не радость, не веселье!
Удалось ему словить Радойцу,
Гайдука Радойцу удалого!
И Радойцу привели в темницу,
А уж там давно сидит их двадцать,
Целых двадцать гайдуков удалых.
Как Радойцу только увидали,
На него накинулись все двадцать:
«Эх, Радойца, чтоб те пусто было!
Что хвалился, мол, своих не выдам,
Отыщу, на дне морском достану!
Вот теперь сиди и хныкай с нами!»
Отвечал им удалой Радойца:
«Вы покуда знай молчите, братцы;
Уж сказал — вас выпущу на волю,
Не живой освобожу, так мертвый».
Как светало и взошло уж солнце,
Только слышат гвалт в тюрьме и крики:
«Чертов кус! Бекир-ага проклятый!
Что привел ты к нам еще Радойцу!
Околел он тут сегодня за ночь!
Убирай от нас его скорее».
Унесли Радойцу из темницы,
Приказал ага, чтоб схоронили.
На дворе народ толпится, смотрит,
И жена Бекира тоже вышла,
Поглядела да и молвит мужу:
«Господин мой, как уж там ты знаешь,
Только мне сдается — жив Радойца!
Ну как что недоброе затеял?
Испытать его бы не мешало.
Ты вели-ко накалить железо,
Припеки ему бока крутые,
Коли жив — поморщится, разбойник!»
Накалили докрасна железо,
Припекать бока Радойце стали —
Он лежит, не шевельнет и бровью.
На своем таки стоит Бекирша:
«Хоть убей меня, а жив бездельник!
Ты возьми-ко вот гвоздей железных,
Вбей ему по гвоздику за ногти, —
Тут посмотрим: шевельнется, нет ли!»
Принесли гвоздей, за каждый ноготь
На руках и на ногах вбивают:
Он лежит — ни-ни, не шевельнется,
Ни одним суставчиком не дрогнет.
Мало всё еще ехидной бабе.
«Разрази господь меня на месте, —
Говорит, — а жив-таки, собака!
Вот что сделай, — научает мужа, —
Ты скажи-ко кликнуть клич девицам,
Чтобы шли во двор к паше на праздник;
Пусть вокруг Радойцы пляшут коло,
А заводит коло пусть Гайкуна:
Знаю я мужскую вашу совесть, —
Коли жив — не стерпит, шевельнется!»
Собрались девицы, пляшут коло,
Вкруг Радойцы прыгают и ходят,
Впереди — красавица Гайкуна...
А Гайкуна уж была такая —
Бог с ней, право! — красота, что чудо!
Всем взяла — и станом, что твой тополь,
И лицом — заря с него не сходит,
А идет — так словно ветер в листьях
Шелестят шелковые шальвары!
Стало виться, развиваться коло;
Голоса девичьи загудели;
Мерно-звонко звякают червонцы;
Что весна вокруг Радойцы веет,
На лицо что жар полдневный пышет...
Будь-ко жив он — как бы застучало,
Как бы сердце у него забилось, —
Хоть одним глазком, а уж бы глянул!
Тихо, ровно вкруг идет Гайкуна
И с лица Радойцы глаз не сводит,
Только вдруг — вздрогнула, улыбнулась
И платочек — будто ненароком —
На лицо ему с плеча сронила
И плясать не стала: «Как ты хочешь, —
Говорит, — родитель мой любезный,
А постыдно тешиться над мертвым!»
И Бекир уважил дочку, тотчас
Приказал похоронить Радойцу;
Но старуха всё не унялася:
«Брось его по крайности ты в море!
Пусть съедят его морские гады!»
— «Всё одно!» — Бекир сказал, не спорил,
И велел Радойцу бросить в море.
Весел в этот день он сел за ужин:
«В первый раз, мол, в девять лет сегодня
С легким сердцем ужинать сажуся.
Девять лет мне не давал покоя
Этот вот анафемский Радойца!
Да — аллаху слава! — с ним покончил!
Завтра тех двадцатерых повешу!»
Только это он успел промолвить,
Глядь — а перед ним стоит Радойца,
Жив и здрав и с поднятою саблей!