Сочинения в двух томах
Шрифт:
Тут двинулись полки, литаврами гремя.
Народ в какой-то храм бежал. За ним и я.
«Алтарь отечества», — прочел я у фронтона.
Войска туда несли развитые знамена.
Явился царь. Как лев, спокоен был он, тих;
Как солнце он сиял средь подданных своих,
Среди сподвижников цветущих и маститых,
Широкой лентою через плечо повитых.
С явлением его в строю блестящих рот
Раздался звучный клик, и шапки снял народ.
Мне в душу ясный лик царя запал глубоко,
И я для сей страны стал гимн слагать высокой.
Попарно уж стихи рождались в голове;
Виднелась бездна рифм, как по лугу в траве
Блестящие цветы, и ими прихотливо
Стал мысль я убирать и стих ловить счастливый,
Как праздник кончился и, говора полна,
От храма хлынула народная волна.
Я с нею двинулся. Но дух мой умиленный
Смущен картиною нежданною мгновенно.
В народе, вижу я, схватили старила.
С бумагою его костлявая рука
Махала высоко в толпе над головами.
«К царю, к царю!» — вопил он, скрежеща зубами.
«Что это?» — я в толпе ближайшего спросил,
Но, оглядев меня, тот взоры отвратил.
Когда же, стражею осилен, старец скрылся,
Стоявший предо мной ко мне оборотился
И, задыхаяся от внутренней грозы,
Сказал мне, осуша в ланитах след слезы:
«Ты, верно, здесь чужой иль вырос на безлюдье,
Что смеешь говорить пред делом правосудья!»
Но, умягчась потом: «Старик тот в годы слез
Всё достояние отечеству принес.
Но комиссар хотел присвоить часть из дара,
И жаловаться он пошел на комиссара.
И как уж суд судил — не знаю до сих пор, —
Но он был обвинен как казнокрад и вор,
А комиссар и днесь, без всякой укоризны,
Жиреет бедствием народа и отчизны».
Заметив мой испуг, он продолжал смеясь:
«Однако не всегда блаженствует у нас,
Кто смело заповедь нарушит «не укради».
Ссылают и воров, разнообразья ради.
Как пес прикормленный, здесь вору друг — закон,
Лишь не воруй один. Строжайший заведен
Порядок у воров, и в том их самохвальство,
Чтоб часть была тебе и часть бы для начальства!
В всеобщем грабеже — всеобщий и дележ!
А грянет свыше гром — виновных не найдешь!
В начальстве — ни пятна, и честны ревизоры,
А царство целое едят, как черви, воры!
Старик тот ждал царя... Мы рвемся все к царю!
Да свечи за него мы ставим к алтарю!
Он — вечный труженик, он строг и мудр, мы знаем, —
Но путь до истины ему недосягаем.
Куда ни взглянет он, сам жаждой знать томим,
Мгновенно вид иной приемлет всё пред ним!
Стеной клевет, и лжи, и лести ядовитой
И царство от царя и царь от царства скрыты.
Но... боже! что со мной! — сказал он, вздрогнув весь. —
Всё видеть и молчать — в том мудрость жизни здесь!
Да рвется из души невольно злое горе».
Замолкши, канул он в толпе, как камень в море.
Мне душу охватил неведомый испуг.
Увидя вдалеке знакомый храм наук,
Я в сень его спешил искать успокоенья.
Тут новое меня сразило изумленье.
Я вижу — юноши сидят на ступенях,
С котомкою у ног, с слезами на глазах.
На их одеждах пыль дороги отдаленной.
Украдкой между них нырял старик согбенный
И, озираясь вкруг, им книги раздавал,
Меня увидя, он в отчаянье вскричал:
«Еще один! и ты, как в край обетованья,
Из дальней, чай, страны пришел ко храму знанья!
Увы, несчастные! закрыт для вас сей храм!»
И, отойдя со мной, он волю дал речам:
«Ты старше всех, тебе за тайну я открою:
Наука сражена была здесь клеветою.
«Наука — это бунт!» — твердили в слух царя...
Коснулся дерзкий лом ее уж алтаря.
Затушен был огонь, и, как воспоминанье,
Для вида надпись лишь оставлена на зданье.
Лишь избранная там вкушает молодежь
В софизмы дикие обернутую ложь...