Чтение онлайн

Поэтому нет необходимости прибегать к устаревшему понятию первобытного мазохизма, чтобы понять причину повторяющихся игр, в которых субъективность объединяет овладение своим бессилием и рождение символа.

Это игры оккультизма, которые Фрейд в порыве гениальности открыл нам, чтобы мы поняли, что момент, когда желание становится человеческим, - это также момент, когда ребенок рождается в языке.

Теперь мы можем понять, что в этот момент субъект не просто овладевает своей лишенностью, принимая ее на себя, но что здесь он возводит свое желание во вторую силу. Ибо его действие разрушает объект, который он заставляет появляться и исчезать в предвосхищающей провокации его отсутствия и его присутствия. Его действие, таким образом, отрицает поле сил желания, чтобы стать его собственным объектом для самого себя. И этот объект, сразу же воплощаясь в символической диаде двух элементарных восклицаний, объявляет в субъекте диахроническую интеграцию дихотомии фонем, синхроническую структуру которых существующий язык предлагает ему для усвоения; более того, ребенок начинает включаться в систему конкретного дискурса окружающей среды, воспроизводя более или менее приблизительно в своем "Фор!" и в своем "Да!" те вокабулы, которые он получает от нее.

Форт! Да! Именно в его одиночестве желание маленького ребенка уже стало желанием другого, альтер эго, которое господствует над ним и объектом желания которого отныне является его собственная беда.

Если ребенок теперь обращается к воображаемому или реальному партнеру, он также увидит, что этот партнер подчиняется негативности его дискурса, и поскольку его обращение имеет эффект исчезновения партнера, он будет искать визгоняющем вызове провокацию возвращения, которая вернет партнера к его желанию

Таким образом, символ проявляется прежде всего как убийство вещи, и эта смерть представляет собой в субъекте вечную реализацию его желания.

Первый символ, в котором мы узнаем человечество в его рудиментарных следах, - это гробница, и посредничество смерти можно распознать во всех отношениях, в которых человек вступает в жизнь своей истории.

Это единственная жизнь, которая длится и является истинной, поскольку она передается, не теряясь в непреходящей традиции от субъекта к субъекту. Как можно не видеть, насколько возвышенно эта жизнь превосходит унаследованную животным жизнь, в которой индивид исчезает в виде, поскольку ни один памятник не отличает свое эфемерное явление от того, что вновь воспроизведет его в неизменности типа. В самом деле, кроме тех гипотетических мутаций филума, которые должны быть интегрированы субъективностью, к которой человек пока приближается только извне, - ничто, кроме экспериментов, с которыми человек их связывает, не отличает крысу от крысы, лошадь от лошади, ничто, кроме этого непоследовательного перехода от жизни к смерти, - тогда как Эмпедокл, бросившись в гору Этна, навсегда оставляет в памяти людей этот символический акт своего бытия-в-смерти.

Свобода человека целиком вписана в образующий треугольник отречения, которое он навязывает желанию другого под угрозой смерти ради наслаждения плодами своего крепостного права, - согласного пожертвовать своей жизнью ради причин, придающих человеческой жизни меру, - и самоубийственного отречения побежденного партнера, лишающего победы господина, которого он бросает в нечеловеческое одиночество.

Из этих фигур смерти третья является высшим обходным путем, через который непосредственная конкретность желания, вновь обретая свою невыразимую форму, вновь обретает в отрицании окончательный триумф. И мы должны осознать его значение, поскольку нам предстоит иметь с ним дело. Эта третья фигура на самом деле не извращение инстинкта, а скорее то отчаянное утверждение жизни, которое является самой чистой формой, в которой мы узнаем инстинкт смерти.

Субъект говорит "Нет!" этой интерсубъективной игре в охоту за тапочками, в которой желание на мгновение дает о себе знать, только чтобы потеряться в воле, которая есть воля другого. Терпеливо субъектвы водит свою шаткую жизнь из овечьих конгломераций Эроса символа, чтобы в конце концов утвердить его в невысказанном проклятии.

Поэтому, когда мы хотим достичь в субъекте того, что было до серийных артикуляций речи и что первично для рождения символов, мы находим это в смерти, из которой его существование обретает весь смысл, который оно имеет. Именно в стремлении к смерти он утверждает себя для других; если он отождествляет себя с другим, то лишь прочно фиксируя его в метаморфозе своего сущностного образа, и никакое бытие не вызывается им иначе, как среди теней смерти.

Сказать, что этот смертный смысл обнаруживает в речи центр, внешний по отношению к языку, - это не просто метафора, это проявление структуры. Эта структура отличается от пространственного представления об окружности или сфере, в которых некоторые люди любят схематизировать границы живого существа и его окружении: она скорее соответствует реляционной группе, которую символическая логика топологически обозначает как аннулус.

Если бы я хотел дать интуитивное представление об этом, то, кажется, вместо того, чтобы прибегать к поверхностному аспекту зоны, я должен был бы обратиться к трехмерной форме тора, поскольку его периферийная внешность и центральная внешность представляют собой лишь одну единственную область.

Эта схема удовлетворительно выражает бесконечную круговерть диалектического процесса, который возникает, когда субъект доводит свое одиночество до реализации, будь то в жизненной двусмысленности непосредственного желания или в полном принятии своего бытия-для-смерти.

Но по тому же факту можно понять, что диалектика не индивидуальна и что вопрос о завершении анализа - это вопрос о моменте, когда удовлетворение субъекта находит способ реализовать себя в удовлетворении всех - то есть всех тех, кого это удовлетворение связывает с собой в человеческом начинании. Из всех начинаний, предложенных в этом веке, начинание психоаналитика, пожалуй, самое возвышенное, поскольку оно выступает в наше время как посредник между человеком заботы и субъектом абсолютного знания. Именно поэтому оно требует длительного субъективного аскезы, которая никогда не может быть прервана, поскольку окончание учебного анализа само по себе не отделимо от вовлечения субъекта в его практику.

Пусть от нее откажется тот, кто не сможет соединиться в ее горизонте с субъективностью своего времени. Ибо как он мог бы сделать свое бытие осью стольких жизней, если бы не знал диалектики, которая вовлекает его с этими жизнями в символическое движение? Пусть он хорошо знает, в какой водоворот втягивает его эпоха в продолжающемся вавилонском предприятии, и пусть он осознает свою функцию переводчика в разладе языков. Что же касается мрака мира, вокруг которого свернута огромная башня, то пусть он оставит мистическому зрению задачу увидеть в нем гнилостную змею жизни, поднятую на вечном жезле.

Мне будет позволено посмеяться, если эти замечания обвинят в том, что смысл работы Фрейда смещен с биологической основы, которую он желал бы для нее, на культурные отсылки, которыми она пронизана. Я не хочу проповедовать вам доктрину фактора b, обозначающего первое, или фактора c, обозначающего второе. Все, что я пытался сделать, - это напомнить вам о неправильно истолкованных a, b, c в структуре языка и научить вас вновь произносить забытые b-a, ba в речи.

Ибо каким рецептом вы могли бы руководствоваться в технике, которая состоит из первой и черпает свои эффекты из второй, если бы вы не осознавали поле и функцию обеих?

Психоаналитический опыт заново открыл в человеке императив Слова как закона, сформировавшего его по своему образу и подобию. Он манипулирует поэтической функцией языка, чтобы придать его желанию символическое опосредование. Пусть этот опыт позволит вам наконец понять, что именно в даре речи заключена вся реальность ее эффектов; ведь именно через этот дар к человеку пришла вся реальность, и именно своим постоянным действием он ее сохраняет.

Если область, определяемая этим даром речи, будет достаточной для ваших действий, а также для вашего знания, то она будет достаточной и для вашей преданности. Ведь он предлагает ей привилегированное поле.

Когда дэвы, люди и асуры заканчивали свое посвящение в Праджапати, как мы читаем во второй брахмане пятого урока Бхрад-раньяка Упанишад, они обратились к нему с такой мольбой: "Говори с нами".

"Да", - ответил Праджапати, бог грома. "Вы слышали меня? И дэвы ответили и сказали: "Ты сказал нам: Дамьята, владыка себя" - священный текст, означающий, что высшие силы подчиняются закону речи.

"Да", - ответил Праджапати, бог грома. "Вы слышали меня? И люди ответили и сказали: "Ты сказал нам: Датта, дай" - священный текст, означающий, что люди узнают друг друга по дару речи.