Чтение онлайн

В сущности, именно в распаде воображаемого единства, составляемого эго, субъект находит материал для обозначения своих симптомов. И именно из того интереса, который вызывает в нем эго, исходят означающие, которые отвращают его дискурс от этих симптомов.

Воображаемая страсть

Этот интерес к эго - страсть, природу которой уже уловили традиционные моралисты, назвав ее amour-propre, но динамику которой в ее отношении к образу собственного тела удалось проанализировать только психоаналитическому исследованию. Эта страсть привносит в каждое отношение с этим образом, постоянно представляемым моим ближним, знаковость, которая меня настолько интересует, то есть ставит меня в такую зависимость от этого образа, что связывает все объекты моих желаний скорее с желанием другого, чем с желанием, которое они вызывают во мне.

Речь идет о тех объектах, появления которых мы ожидаем в пространстве, структурированном зрением, то есть об объектах, характерных для человеческого мира. Что касается знания, от которого зависит желание этих объектов, то люди далеки от того, чтобы подтвердить выражение, желающее, чтобы они видели дальше кончиков своих носов, ибо, напротив, их несчастье желает, чтобы мир начинался с кончиков их носов, и чтобы они могли постичь свое желание только с помощью той же уловки, которая позволяет им видеть свои собственные носы, то есть в зеркале. Но едва этот нос был замечен, как они в него влюбились, и это первый признак, которым нарциссизм обволакивает формы желания. Он не единственный, и прогрессирующий рост агрессивности на небосклоне аналитических озабоченностей оставался бы неясным, если бы он держался только на нем одном.

Этот момент, как мне кажется, я сам помог прояснить, представив динамику так называемой стадии зеркала как следствие типичного для человека преждевременного созревания при рождении, результатом которого является указанная на сайте ликующая идентификация еще младенца с тотальной формой, в которую интегрировано это отражение носа, а именно с образом его тела: операция, которая, совершаемая с первого взгляда (a vue de nez), во многом аналогична тому "ага!', открывающая нам интеллект шимпанзе (мы не перестаем удивляться, когда сталкиваемся с чудом интеллекта на лицах наших сверстников), не перестает приводить к плачевным последствиям.

Как справедливо заметил один остроумный поэт, зеркалу не мешало бы отразить еще немного, прежде чем возвращать нам наше изображение. Ведь в этот момент объект еще ничего не видит. Но как только тот же самый снимок будет воспроизведен перед носом кого-нибудь из сослуживцев, например, перед нотариусом, Бог знает, куда поведет субъекта нос, учитывая места, куда эти министерские чиновники имеют привычку совать свои носы. Так что все остальное - руки, ноги, сердце, рот, даже глаза, так неохотно идущие следом, - находится под угрозой смещения (une rupture d'attelage), объявление которого в тревоге может повлечь за собой только суровые меры. Падайте! То есть обращение к силе образа, которым так восхищался медовый месяц зеркала, к тому священному союзу правого и левого, который в нем утверждается, как ни странно, если субъект окажется чуть более наблюдательным.

Но какая модель этого союза может быть прекраснее, чем сам образ другого, то есть ноумен в его функции? Таким образом, функции овладения, которые мы некорректно называем синтезирующими функциями эго, устанавливают на основе либидинального отчуждения вытекающее из него развитие, а именно то, что я однажды назвал параноидальным принципом человеческого знания, согласно которому его объекты подчиняются закону воображаемой редупликации, вызывая гомологию бесконечной серии нотариусов, ничем не обязанных своему профессиональному телу.

Но для меня решающее значение отчуждения, составляющего Urbild эго, проявляется в отношении отчуждения, которое затем структурирует двойственное отношение эго к эго. Ибо если воображаемая адаптация каждого другим должна привести к тому, что роли будут распределены взаимодополняющим образом между нотариусом и его клиентом, например, то идентификация, ускоряемая от эго к другому в субъекте, приводит к тому, что это распределение функций никогда не представляет собой даже кинетической гармонии, но устанавливается на постоянной "ты или я" войне, предполагающей существование одного или другого из двух нотариусов в каждом из субъектов. Ситуация, которая символизируется в "Я-бу, ты тоже" транзитивистской ссоры, первоначальной формы агрессивной коммуникации.

Можно увидеть, к чему сводится язык эго: интуитивное озарение, реколлективное повеление, реторсивная агрессивность словесного эха. Добавим к этому то, что возвращается к нему из автоматического детрита обыденного дискурса: образовательное зубрежка и бредовое ritornello, способы коммуникации, которые идеально воспроизводят объекты, едва ли более сложные, чем этот стол, конструкция обратной связи для первого, для второго - граммофонная пластинка, желательно нацарапанная в нужном месте.

И все же именно в этом реестре предлагается систематический анализ защиты. Он подтверждается тем, что выглядит как регрессия. Объектное отношение обеспечивает его видимость, и это принуждение не имеет иного исхода, кроме одного из трех, допускаемых действующей техникой. Либо импульсивный прыжок в реальное через бумажный обруч фантазии: действие в смысле, обычно означающем противоположность внушению. Либо в транзиторной гипомании путем выброса самого объекта, что правильно описывается в мегаломанической эбриетике, которую мой друг Майкл Балинт, в рассказе, настолько правдивом, что это делает его еще более моим другом, признает как показатель окончания анализа в современной практике. Или в соматизации, представленной ипохондрией a minima, скромно теоретизируемой под рубрикой отношений между врачом и пациентом.

Измерение "психологии двух тел", предложенное Рикманом, - это фантазия, от которой укрывается "анализ двух эго", столь же несостоятельный, сколь и последовательный в своих результатах.

Аналитическое действие

Поэтому мы учим, что в аналитической ситуации присутствуют не только два субъекта, но и два субъекта, каждый из которых снабжен двумя объектами - "я" и "другой" (autre), причем этот другой обозначается маленькой буквой o (a). Теперь в силу особенностей диалектической математики, с которыми мы должны ознакомиться, их встреча в паре субсубъектов S и O включает в себя всего четыре термина, поскольку отношение исключения, действующее междуo и o?, сводит две обозначенные таким образом пары к одной паре в противостоянии субъектов.

В этой игре для четырех игроков аналитик будет действовать на знаковые сопротивления, утяжеляющие, затрудняющие и отвлекающие речь, сам при этом вводя в квартет изначальный знак исключения, обозначающий либо присутствие, либо отсутствие, который формально освобождает от смерти, включенной в нарциссический Bildung. Знак, которого, заметим мимоходом, не хватает в алгоритмическом аппарате современной логики, называющей себя символической и тем самым демонстрирующей диалектическую неадекватность, которая все еще делает ее непригодной для формализации гуманитарных наук.

Это означает, что аналитик конкретно вмешивается в диалектику анализа, притворяясь мертвым, кадаврируя свою позицию, как говорят китайцы, либо своим молчанием, когда он Другой с большой буквы О, либо аннулированием собственного сопротивления, когда он Другой с маленькой буквы О. В любом случае, под соответствующими эффектами символического и воображаемого, он делает смерть настоящей.

Более того, важно, чтобы он осознавал и, соответственно, различал свои действия в каждом из этих двух регистров, если он хочет знать, почему он вмешивается, в какой момент появляется возможность и как ею воспользоваться.

Главным условием для этого является то, что он должен быть полностью пропитан радикальным различием между Другим, к которому должна быть обращена его речь, и тем вторым Другим, который является человеком, которого он видит перед собой, и от которого и посредством которого первый говорит с ним в дискурсе, который он держит перед собой. Ибо таким образом он сможет быть тем, к кому обращен этот дискурс.

Басня о моем столе и современная практика убеждающего дискурса в достаточной мере покажут ему, если он задумается, что никакой дискурс, на какой бы инерции он ни основывался и к какой бы страсти ни апеллировал, никогда не обращен ни к кому, кроме доброго слушателя, которому он приносит свое спасение. То, что называется аргументом ad hominem, тот, кто его практикует, рассматривает лишь как соблазн, призванный добиться от другого в его подлинности принятия того, что он говорит, что составляет договор, признаваемый или не признаваемый, между двумя субъектами, договор, который в каждом случае находится за пределами причин аргументации.