Чтение онлайн

Но теперь вы должны воспользоваться своим собственным, но с более естественными целями. Пусть более острый нюх, чем все ваши категории, направит вас в погоне, к которой я вас подстрекаю: ведь если бы хитрость разума, как бы презрительно она к вам ни относилась, оставалась открытой для вашей веры, рядом с вами я, истина, был бы самим Обманом, поскольку мои пути пролегают не только через щель, слишком узкую, чтобы найти ее из-за отсутствия притворства, и через недоступное облако мечты, через безмотивное очарование посредственности и соблазнительный тупик абсурда. Ищите, псы, которыми вы становитесь, услышав меня, ищейки, которых Софокл предпочитал натравливать на герметические следы похитителя Аполлона, чем на кровоточащие глазницы Эдипа, будучи уверенным, что в зловещей встрече в Колонусе с ним наступит час истины. Вступите в списки на мой зов и завывайте от моего голоса. Там вы уже заблудились, я противоречу себе, я бросаю вам вызов, я укрываюсь: вы говорите, что я защищаюсь".

Парад

Возвращение в тень, которого, как мы полагаем, следует ожидать в этот момент, является сигналом для "вечеринки убийств" инициированной приказом, запрещающим кому-либо уходить, поскольку теперь каждый может скрывать правду, например, под платьем или даже, как в амурной фантазии о "нескромных драгоценностях", в животе. Общий вопрос: кто говорит? И этот вопрос не является неактуальным. К сожалению, ответы на него несколько поспешны. Сначала обвиняется либидо, которое ведет нас в направлении драгоценностей, но мы должны понимать, что само эго, хотя оно и накладывает оковы на либидо, которое так отчаянно ищет удовлетворения, иногда является объектом его деятельности. С минуты на минуту возникает ощущение, что оно вот-вот рухнет, когда звон разбитого стекла сообщает всем, что это большое зеркало в гостиной потерпело аварию, а голем нарциссизма, поспешно вызванный на помощь, пробрался через него. Эго обычно считается убийцей, а если нет, то жертвой, и тогда божественные лучи доброго судьи Шребера начинают раскидывать свои сети по всему миру, и шабаш инстинктов действительно становится сложным.

Комедия, которую я прерву здесь в начале ее второго акта, мягче, чем принято считать, поскольку, накладывая на драму знания шутовство, присущее только тем, кто разыгрывает эту драму, не понимая ее, она возвращает таким людям подлинность, от которой они все дальше и дальше уходят.

Но если главному герою и подходит более серьезная метафора, то это та, что показывает нам во Фрейде Актеона, вечно ускользающего от собак, которых он выслеживал с самого начала и которых он пытается вернуть в погоню, не в силах ослабить преследование, в котором его ведет только страсть к богине. Ведет его так далеко, что он не может остановиться, пока не достигнет гротов, в которых хтоническая Диана во влажной тени, которая заставляет их казаться эмблематическим местом истины, предлагает его жажде, с гладкой поверхностью смерти, квазимистический предел самого рационального дискурса в мире, чтобы мы могли узнать место, в котором символ заменяет смерть, чтобы завладеть первым взлетом жизни.

Как мы знаем, этот предел и это место все еще находятся далеко за пределами досягаемости его учеников, если они вообще пытаются их искать, и поэтому Актеон, которого здесь расчленяют, - это не Фрейд, а каждый аналитик, который может помериться силами со страстью, поглотившей его и сделавшей его, согласно значению, которое Джордано Бруно дал этому мифу в "Furori eroici", добычей собак его мысли.

Чтобы оценить масштабы этого раскола, мы должны услышать неудержимые крики, которые раздаются как от лучших, так и от худших, пытаясь вернуть их к началу погони, к словам, которые истина дала нам в качестве viaticum: "Я говорю", добавляя: "Нет другой речи, кроме языка". Остальное утопает в их буйстве.

"Логомахия!" - гласит строфа с одной стороны. "Что вы делаете с довербальным, жестом и мимикой, тоном, мелодией песни, настроением и аф-фективным контактом?". На что другие, не менее одушевленные, дают антистрофу: "Все есть язык: язык, когда мое сердце бьется быстрее, когда я нахожусь в состоянии аффекта, и если моя пациентка вздрагивает от пульсации самолета в зените, это способ сказать, как она помнит последний бомбовый удар". Да, орел мысли, и когда форма самолета вырезает твое подобие в ночном пронзительном свете прожектора, это ответ неба.

Однако при рассмотрении этих предпосылок никто не оспаривал использование любой формы коммуникации, к которой может прибегнуть любой человек в своих подвигах, будь то сигналы или изображения, содержание или форма, если это содержание - содержание симпатии, а добродетель не обсуждается хорошей формой.

Остается только повторить вслед за Фрейдом слова его открытия: оно говорит, и, несомненно, там, где его меньше всего ждут, а именно там, где есть боль. Если когда-то и было время, когда просто выслушать сказанное было достаточным ответом (ведь выслушать - это уже ответ), то давайте предположим, что великих гигантов первых времен, сидящих в креслах, поразило проклятие, предназначенное для титанических дерзаний, или что их кресла перестали быть проводниками благой речи, перед которой они должны были сидеть. Однако с тех пор встречи между психоаналитиком и психоанализом участились в надежде на то, что афинянин сможет достичь Афины, выйдя во всеоружии из головы Фрейда. Расскажу ли я вам о ревнивой судьбе, вечно одной и той же, которая мешала этим встречам: под маской, в которой каждый должен был встретиться со своим обещанным, увы! трижды увы! и крик ужаса при мысли об этом, другой занял ее место, тот, кто там был, тоже был не он.

Давайте же вернемся, совершенно сознательно, и вместе с истиной растолкуем, что она сказала о себе. Истина сказала: "Я говорю". Чтобы узнать это "я" по тому, что он говорит, возможно, нам следовало бы не обращаться к "я", а остановиться на угле пересечения речей. "Нет речи, которая не была бы языком" напоминает нам, что язык - это порядок, образованный законами, о которых мы могли бы узнать хотя бы то, что они исключают. Например, что язык отличается от естественного выражения и что он также не является кодом; что его не следует путать с информацией - и не забывайте об этом, когда имеете дело с кибернетикой; и что он настолько несводим к надстройке, что сам материализм, как видно, встревожен этой ересью - см. сталинскую буллу по этому вопросу.

Если хотите узнать больше, читайте Соссюра, а поскольку башня с часами может скрыть даже солнце, добавлю, что я имею в виду не подпись, которую можно найти в психоанализе, а Фердинанда, который по праву может считаться основателем современной лингвистики.

Порядок вещей

Психоаналитику должно быть достаточно легко понять фундаментальное различие между означающим и означаемым и начать использовать две непересекающиеся сети отношений, которые они организуют.

Первая сеть, сеть сигнификата, представляет собой синхроническую структуру языкового материала в той мере, в какой в этой структуре каждый элемент принимает на себя свою точную функцию, будучи отличным от других; это принцип распределения, который один управляет функцией элементов языка (langue) на его различных уровнях, от фонематической пары оппозиций до сложных выражений, разобрать устойчивые формы которых - задача самых современных исследований.

Вторая сеть, сеть означаемых, - это диахроническая совокупность конкретно выраженных дискурсов, которая исторически реагирует на первую, так же как структура первой управляет путями второй. Доминирующим фактором здесь является единство означивания, которое, как оказывается, никогда не может быть разрешено в чистое указание на реальное, но всегда отсылает к другому означиванию. Иными словами, означивание реализуется только на основе постижения вещей в их тотальности.

Его происхождение невозможно постичь на том уровне, на котором он обычно уверяет себя в свойственной ему избыточности, ибо он всегда оказывается избыточным по отношению к тому, что оставляет плавающим внутри себя.

Только означающее гарантирует теоретическую связность целого как целого. Эта адекватность подтверждается новейшим развитием науки, поскольку при рефлексии обнаруживается, что она имплицитна в первичном лингвистическом опыте.

Таковы основания, отличающие язык от знака. Из них диалектика извлекла новый тренд.

Ведь замечание, на котором Гегель основывает свою критику прекрасного и в соответствии с которым оно, как утверждается, живет (во всех смыслах, даже в экономическом смысле зарабатывания на жизнь) именно на беспорядке, который оно обличает, избегает тавтологии только для того, чтобы сохранить тавто-онтику прекрасного как опосредование, непризнаваемое им самим, этого беспорядка как первичного в бытии.

Какой бы диалектикой оно ни было, это замечание не может поколебать заблуждение самонадеянности, к которой прибегает Гегель, оставаясь в ловушке, предлагаемой миражом сознания для Я, одержимого своими чувствами, которые он возводит в закон сердца.

Это "я" у Гегеля определяется, несомненно, как юридическое существо, в этом отношении оно более конкретно, чем реальное бытие, от которого, как считалось ранее, можно абстрагироваться, - это следует из того, что оно обладает как гражданским статусом (etat civil), так и отчетностью (etat-comptable).