Чтение онлайн

Глава XXXIV, в которой мистер Уорингтон угощает общество чаем и танцами

Наш молодой виргинец, радушный и любезный по натуре, щедро тративший легко полученные деньги, хотел доставить удовольствие своим провинциальным друзьям и в своей новой роли светского человека устроил для них в курзале бал, на который, по обычаю тех дней, пригласил и все общество, еще остававшееся на водах. В одной из комнат были расставлены карточные столы для тех, кто не мог провести вечер без этого занятия, которым столь самозабвенно увлекалась тогда вся Европа; в соседней комнате был сервирован ужин с обилием шампанского и прохладительных напитков; большая зала была отведена для танцев, каковому времяпрепровождению гости Гарри Уорингтона и предавались в строгом согласии с чинными обычаями наших предков. Право, не думаю, что это развлечение было очень уж веселым. Бал начинался с менуэтов, и два-три менуэта протанцевало такое же число пар. Открывали бал наиболее знатные девицы в собрании, и так как леди Мария была дочерью графа и самой знатной особой в зале (не считая леди Огасты Костыльри, но та сильно прихрамывала), то мистер Уорингтон протанцевал первый менуэт с кузиной, снискав своим изяществом одобрение всех присутствующих и намного превзойдя мистера Вулфа, который танцевал с мисс Лоутер. Проводив леди Марию на место, мистер Уорингтон попросил мисс Тео сделать ему честь пройтись с ним в следующем менуэте, который она с ним и протанцевала, краснея и сияя радостью, к восхищению своих родителей и злой досаде мисс Сутулби, дочери сэра Джона Сутулби из Липхука, питавшей твердую уверенность, что второй после леди Марии должна быть она. За менуэтами наступила очередь контрдансов под аккомпанемент арфы, скрипки и флажолета, которые, пристроившись на маленьком балкончике, весь вечер оглашали залу довольно заунывными звуками. Возьмите любой альбом старинной музыки, сыграйте какую-нибудь из этих пиес, и вы удивитесь, как люди прежде не замечали всей их меланхоличности. Но нет! Они любили, резвились, смеялись и ухаживали под этот тоскливый аккомпанемент. Среди этих мотивов не сыщется ни одного, в котором не было бы amari aliquid – привкуса печали. Быть может, разгадка в том, что они одряхлели, ушли в небытие, и их жалобные звуки доносятся к нам из царства теней, в котором они заключены вот уже столетие. Быть может, они, пока были живы, дышали истинной веселостью, и наши потомки, услышав… – нет, не надо называть имен… – услышав произведения неких маэстро, ныне весьма популярных, скажут только: «Боже мой! И эта музыка казалась нашим предкам веселой?»

За чаем мистер Уорингтон имел честь принимать герцогиню – воспетую любимцем полковника Ламберта мистером Прайором герцогиню Куинсберри. Однако, хотя герцогиня старательно поворачивалась спиной к присутствовавшей там некоей графине, громко смеялась, оглядывалась на нее через плечо и указывала в ее сторону веером, тем не менее все общество дефилировало, кланялось, заискивало, улыбалось и почтительно пятилось перед этой графиней, совсем не замечая ее светлости герцогини Куинсберри, ее шуточек, веера и надменных взглядов. Ведь графиня эта была графиня Ярмут-Вальмоден, та дама, которую изволил осыпать милостями его величество Георг II, король Великобритании, Франции и Ирландии, Защитник Веры. Утром в этот день она встретила Гарри Уорингтона на Променаде и обласкала молодого виргинца. Она сказала, что вечером они непременно сыграют в карты, и подслеповатый полковник Бельмонсон, вообразивший, будто приглашение относится к нему, склонился в почтительнейшем поклоне. «Фстор! Фстор! – объявила английская и ганноверская графиня. – Я не фам сказаль, а молодому фиргинцу». И присутствующие принялись поздравлять юношу. А вечером все гости, – несомненно, в доказательство своих верноподданнических чувств, – толпились вокруг леди Ярмут: и лорд Бамборо, мечтавший быть ее партнером в кадрили, и леди Бланш Пендрагон, это воплощение добродетели, и лорд Ланселот Квинтен, этот безупречнейший и доблестнейший рыцарь, и настоятель собора в Илинге, этот прославленный проповедник и святейшей жизни человек, а также еще множество благородных джентльменов, вельмож, генералов, полковников, знатнейших дам и девиц угодливо ловили ее улыбку и готовы были по первому знаку броситься вперед, чтобы занять место за ее карточным столом. Леди Мария ухаживала за дамой из Ганновера с кроткой почтительностью, а госпожа де Бернштейн была с ней чрезвычайно учтива и любезна.

Поклон Гарри был не более глубок, чем того требовали законы гостеприимства, но тем не менее мисс Этти сочла за благо вознегодовать. Когда настала ее очередь танцевать с Гарри, она не сказала своему партнеру почти ни слова, не нарушив этого обета молчания в тогда, когда он проводил ее в залу, где был сервирован ужин. По пути туда им пришлось пройти мимо карточного стола госпожи Вальмоден, в она, благодушно окликнув своего хозяина, осведомилась, «люпит ли эта тушенька танцен».

– Благодарю вас, ваше сиятельство, но я не люблю танцен и не люблю играть в карты, – ответила мисс Этти, вскинув головку, сделала книксен и гордо удалилась от стола графини.

Мистер Уорингтон был глубоко оскорблен. Насмешки младших по адресу старших возмущали его, неуважение к нему в его роли хозяина причиняло ему боль. Сам он был безыскусственно учтив со всеми, не и от всех ожидал равной учтивости. Этти прекрасно понимала, что обижает его, и, косясь на своего кавалера уголком глаза, отлично замечала, как его лицо краснеет от досады; но тем не менее она попыталась изобразить невинную улыбку и, подойдя к буфету, на котором были расставлены закуски, сказала простодушно:

– Что за ужасная вульгарная старуха. Не правда ли?

– Какая старуха? – спросил молодой человек.

– Эта немка… леди Ярмут, перед которой склоняются и лебезят все мужчины.

– Ее сиятельство была очень добра со мной, – угрюмо ответил Гарри. Можно положить вам этого торта?

– И вы ей тоже отвешивали поклоны! У вас такой вид, словно этот негус очень невкусен, – невинно продолжала мисс Этти.

– Он не слишком удачен, – сказал Гарри, сделав судорожный глоток.

– И торт тоже! В него положено несвежее яйцо! – воскликнула мисс Ламберт.

– Мне очень жаль, Эстер, что и угощение и общество вам не нравятся! сказал бедняга Гарри.

– Да, конечно, но вы, наверное, тут ничего не могли поделать! воскликнула юная девица, вскидывая кудрявую головку.

Мистер Уорингтон застонал про себя – а может быть, и вслух – и стиснул зубы и кулаки. Хорошенький палач продолжал как ни в чем не бывало:

– У вас, кажется, дурное настроение? Не пойти ли нам к маменьке?

– Да, идемте к вашей матушке! – вскричал мистер Уорингтон и, сверкнув глазами, прикрикнул на ни в чем не повинного лакея. – Черт тебя подери, что ты все время мешаешься под ногами?

– О! Вот, значит, как вы разговариваете в вашей Виргинии? осведомилась мисс Ехидность.

– Иногда мы бываем грубоваты, сударыня, и не всегда умеем скрыть дурное настроение, – ответил он медленно, сдерживая дрожь гнева, а взгляд обращенных на нее глаз метал молнии. После этого Этти уже ничего не видела ясно, пока не оказалась рядом с матерью. Никогда еще лицо Гарри не казалось ей таким красивым и благородным.

– Ты что-то бледна, милочка! – восклицает маменька, тревожась, как тревожатся все pavidae matres [330] .

– Тут холодно… то есть жарко. Благодарю вас, мистер Уорингтон. – И она делает ему трепетный реверанс, а Гарри отвешивает ей глубочайший поклон и удаляется к другим своим гостям. Его душит такой гнев, что сперва он ничего не замечает вокруг.

Из рассеянности его выводит новая перепалка – между его тетушкой и герцогиней Куинсберри. Когда королевская фаворитка проходила мимо герцогини, ее светлость устремила на ее сиятельство испепеляющий взор надменных глаз, которые были теперь далеко не так ослепительны, как в дни ее юности, когда они «все сердца зажгли огнем», с аффектированным смехом повернулась к соседу и обрушила на добродушную ганноверскую даму непрерывный огонь высокомерного смеха и язвительных шуток. Графиня продолжала играть в карты, не замечая, а может быть, не желая замечать, – как ее враг поносит ее. Между герцогским домом Куинсберри и королевской семьей существовала давняя неприязнь.

– Как вы все поклоняетесь этому идолу! Я ничего и слушать не хочу! И вы ничуть не лучше всех остальных, добрейшая моя госпожа Бернштейн! – заявила герцогиня. – Ах, мы живем в поистине христианской стране! Как умилился бы ваш почтенный первый муж, епископ, при виде этого зрелища!

– Прошу извинения, но я не вполне поняла вашу светлость.

– Мы обе стареем, добрейшая моя Бернштейн, а может быть, мы не понимаем тогда, когда не хотим понимать. Таковы уж мы, женщины, мой юный ирокез.

– Я не поняла слов вашей светлости о том, что мы живем в христианской стране, – сказала госпожа де Бернштейн.

– Ну что тут понимать, добрейшая моя! Я сказала, что мы – истинные христиане, потому что мы так легко прощаем! Разве вы не читали в юности или не слышали, как ваш супруг, епископ, повествовал с кафедры, – о том, что иудейскую женщину, обличенную в неправедной жизни, фарисеи тут же побивали камнями? О, мы теперь не только не побиваем подобную женщину камнями, но и взгляните! – холим ее и лелеем! Любой человек здесь поползет на коленях вокруг всей залы, прикажи ему эта женщина. Да-да, госпожа Вальмоден, можете сколько угодно поворачивать ко мне свою накрашенную физиономию и хмурить свои крашеные брови! Вы знаете, что я говорю про вас, и я буду и дальше говорить про вас! Я сказала, что любой мужчина в этой комнате проползет вокруг вас на коленях, если вы ему это прикажете.

– Я мог бы назвать вам, сударыня, двух-трех, кто этого не сделает, – с гневом возразил мистер Уорингтон.

– Так не медлите же! Дайте мне прижать их к сердцу! – воскликнула старая герцогиня. – Кто они? Представьте их мне, мой милый ирокез! Составим партию из четырех честных мужчин и женщин – то есть если нам удастся подобрать еще двух партнеров, мистер Уорингтон.

– Нас трое, – заметила баронесса Бернштейн с вымученным смешком. – Мы можем играть с болваном.

– Но, сударыня, кто же третий? – спросила герцогиня, оглядываясь по сторонам.