Чтение онлайн

– Сударыня! – вскричала старая баронесса. – Ваша светлость может сколько ей угодно похваляться своей честностью, которая, без сомнения, выше всяких подозрений, но будьте любезны не подвергать сомнению мою честность в присутствии моих близких родственников!

– Ах, как она вспылила из-за какого-то слова! Право же, милочка, я убеждена, что вы так же честны, как почти все собравшееся здесь общество.

– Которое, быть может, недостаточно хорошо для ее светлости герцогини Куинсберри, герцогини Дуврской (хотя в этом случае она, разумеется, могла бы сюда и не приезжать!), но это лучшее общество, какое только мой племянник был в силах собрать здесь, сударыня, и он предложил лучшее, что у него было. Гарри, мой милый, ты, кажется, удивлен – и не без основания. Он не привык к нашим обычаям, сударыня.

– Сударыня, он обрел здесь тетушку, которая может научить его всем нашим обычаям и еще многому другому! – воскликнула герцогиня, постукивая веером.

– Она попробует научить его быть равно обходительным со всеми его гостями – старыми и молодыми, богатыми и бедными. Таков виргинский обычай, не правда ли, Гарри? Она скажет ему, что Катерина Хайд сердита на его старую тетку, что в молодости они были подругами и что им не следует ссориться теперь, когда они обе состарились. И она скажет ему правду, не так ли, герцогиня? – Тут баронесса сделала своей собеседнице несравненный реверанс, и битва, грозившая разразиться между ними, так и не началась.

– Черт побери, точь-в-точь Бинг и Галиссоньер! – заметил преподобный Сэмпсон, когда Гарри на следующее утро пересказывал своему наставнику происшествия прошлого вечера. – А я-то думал, что нет на земле силы, которая была бы способна помешать им вступить в бой!

– Но ведь им обеим под семьдесят пять, не меньше! – со смехом возразил Гарри.

– Однако баронесса уклонилась от сражения и с неподражаемым искусством вывела свой флот из-под вражеского огня.

– Но чего ей было бояться? Вы же сами говорили, что моя тетушка находчивостью и остроумием поспорит с любой женщиной, и, значит, ей не страшно никакое злоязычие вдовствующих герцогинь!

– Гм… Быть может, у нее были свои причины для миролюбия!

Сэмпсон прекрасно знал, в чем заключались эти причины: репутация бедняжки баронессы была вся в изъянах и прорехах, так что любая насмешка по адресу госпожи Вальмоден могла быть равно отнесена и на ее счет.

– Сударь! – в изумлении вскричал Гарри. – Вы, кажется, намекаете, что репутация моей тетки баронессы де Бернштейн не безупречна!

Капеллан поглядел на юного виргинца с безграничным удивлением, и Гарри понял, что в жизни его тетушки была какая-то неблаговидная история, о которой Сэмпсон предпочитает умалчивать.

– Боже великий! – со стоном произнес Гарри. – Так, значит, их в нашем роду две таких…

– Каких две? – осведомился капеллан.

Но Гарри прервал свою речь и густо покраснел. Он вспомнил, от кого (как мы вскоре откроем) почерпнул сведения о втором пятне на семейной чести, и, закусив губу, умолк.

– В прошлом всегда можно отыскать много неприятного, мистер Уорингтон, – сказал капеллан. – Поэтому лучше его совсем не касаться. Человек, будь то мужчина или женщина, живущий в нашем греховном мире, непременно становится жертвой сплетен, и, боюсь, достойнейшая баронесса не была в этом отношении счастливее своих ближних. От злоречия нет спасенья, мой юный друг. Вы лишь недавно поселились среди нас, но уже, к сожалению, могли в этом убедиться. Однако была бы чиста совесть, а остальное – пустяки! – При этих словах капеллан возвел очи горе, словно желая показать, что его собственная совесть белее потолка над ним.

– Так, значит, тетушке Бернштейн приписывают что-то очень дурное? спросил Гарри, вспоминая, что его мать ни разу ни единым словом не обмолвилась о существовании баронессы.

– О sancta simplicitas! [331] – пробормотал капеллан. – Все это сплетни, любезный сэр, восходящие к тем временам, когда ни вас, ни даже меня еще не было на свете. Истории вроде тех, которые рассказывают о ком угодно – de me, de te [332] . A вам известно, какая доля истины была в том, что рассказывали о вас самих.

– Черт бы побрал этого негодяя! Пусть только какой-нибудь мерзавец посмеет чернить милую старушку! – воскликнул юный джентльмен. – Ах, ваше преподобие, мир полон лжи и злословия!

– А вы только теперь начинаете в этом убеждаться, любезный сэр? подхватил священник с самым елейным видом. – Чью репутацию не пытались очернить? Милорда, вашу, мою – да кого угодно! Мы должны безропотно переносить это и прощать по мере сил.

– Прощайте себе на здоровье! Этого требует ваш сан. Но я, черт побери, не собираюсь прощать! – провозгласил мистер Уорингтон, и вновь его кулак со стуком опустился на стол. – Пусть только кто-нибудь посмеет в моем присутствии чернить милую старушку, и я оттаскаю его за нос, не будь мое имя Генри Эсмонд… Здравствуйте, полковник Ламберт. Вы снова, сэр, застаете нас, когда мы только-только встаем. Мы с его преподобием и кое с кем из молодежи засиделись вчера допоздна после того, как дамы разъехались. Надеюсь, сэр, ваша супруга и дочери в добром здравии? – Гарри поспешно поднялся, сердечно здороваясь со своим другом полковником Ламбертом, который явился к нему с утренним визитом и вошел в комнату в сопровождении мистера Гамбо (последний все предпочитал делать неторопливо) как раз в ту минуту, когда Гарри, переходя от слов к делу, показывал, как именно он будет таскать Злоречие за нос.

– Мои дамы чувствуют себя прекрасно. А кого это вы таскали за нос, когда я вошел, мистер Уорингтон? – со смехом спросил полковник.

– Ведь это же гнусность, сэр! Его преподобие только что сказал мне, что есть негодяи, которые чернят репутацию моей тетки баронессы Бернштейн!

– Да не может быть! – воскликнул мистер Ламберт.

– Я не устаю повторять мистеру Гарри, что клевета не щадит никого, объявил капеллан тоном проповедника, но тут же посмотрел на полковника и подмигнул ему, словно говоря: «Он ничего не знает – так не рассеивайте его неведенья».

Полковник понял его взгляд.

– Да, – сказал он. – Злые языки не знают отдыха. Пример тому – сплетни о вас и о танцовщице, Гарри, которым мы все поверили.

– Как, сэр, все поверили?

– Нет, не все. Этти не поверила. Слышали бы вы, Гарри, как она защищала вас на днях, когда наш… когда маленькая птичка рассказала нам про вас еще одну историю – о том, как вы играли в карты в воскресенье, когда и вам и вашему партнеру следовало бы найти себе более пристойное занятие. – И полковник посмотрел на священника с мягкой, но укоризненной усмешкой.

– Признаюсь, признаюсь, сэр, – сказал капеллан. – Меа culpa, mea maxima… [333] нет-нет, mea minima culpa [334] – Мы ведь просто разложили карты, разбирая сыгранную накануне партию в пикет.

– И мисс Эстер заступилась за меня? – спросил Гарри.

– Да, мисс Эстер за вас заступилась. Но почему это вас так удивляет?

– Она выбранила меня вчера, как… как уж не знаю кого, – ответил прямодушный Гарри. – Я еще ни разу не слышал, чтобы барышня говорила подобные вещи. Она над всеми смеялась – не щадила ни молодых, ни старых, и я в конце концов не выдержал, сэр, и сказал ей, что у меня на родине, – во всяком случае, в Виргинии, потому что янки, говорят, очень развязны, молодежь не смеет отзываться о старших так непочтительно. И знаете, сэр, мы почти поссорились, и я очень рад, что вы сказали мне, как Она за меня заступалась, – объяснил Гарри, пожимая руку полковника, а его глаза и щеки горели юношеским волнением.

– Ну, если все ваши враги будут такими, как Эстер, мистер Уорингтон, вам ничто не грозит, – серьезно сказал отец юной девицы, с живым интересом наблюдая, как раскраснелось лицо и увлажнились глаза его юного друга.

«Нравится ли она ему? – думал полковник. – И если нравится, то насколько? Несомненно, он ничего не подозревает, а мисс Этти не скупилась на обычные свои штучки. Он – прекрасный, честный юноша, да благословит его бог».

И полковник Ламберт поглядел на юного виргинца с той доброй симпатией, которую наш счастливчик Гарри часто внушал людям, так как был красив, легко краснел и загорался – вернее сказать, умягчался – от доброго слова. Его смех был заразителен, в глазах светилось прямодушие, в голосе звучала искренность.