Чтение онлайн

– А юная барышня, танцевавшая менуэт с таким совершенством, что восхитила все общество? – осведомился учтивый священник. – Надеюсь, мисс… мисс…

– Мисс Теодозия чувствует себя прекрасно и готова хоть сейчас пуститься в пляс с вашим преподобием, – ответил ее отец. – Впрочем, капеллан, вы, наверное, танцуете только по воскресеньям? – И полковник вновь обратился к Гарри. – А вы, господин Льстец, очень галантно ухаживали за своей именитой гостьей. Леди Ярмут сегодня у источника пела вам громкие хвалы. Она говорит, что в Ганновере у нее есть мальеньки мальшик, ошень похоший на вас, и что вы – ошеровательны юнош.

– С ее сиятельством все почтительны, словно с самой королевой, заметил капеллан.

– Будем называть ее вице-королевой, ваше преподобие, – ответил полковник, и глаза его насмешливо заблестели.

– Ее величество выиграла у меня в кадрили сорок гиней! – со смехом объявил мистер Уорингтон.

– На этих условиях она сядет играть с вами в любой вечер. Графиня любит карты и почти всегда выигрывает, – сухо сказал полковник. – Почему бы вам, капеллан, не предложить ее сиятельству пари на пять тысяч фунтов, что вас не сделают епископом? Я слышал о некоем священнослужителе, который заключил такое пари, стал епископом и заплатил свой проигрыш.

– Ах! Кто одолжит мне пять тысяч фунтов? Может быть, вы, сэр? – спросил капеллан.

– Нет, сударь. Я не дал бы ей пяти тысяч фунтов, даже если бы меня за это сделали главнокомандующим или римским папой, – сурово ответил полковник. – Я не кину камнем в эту женщину, но и не стану ползать перед ней на коленях, как ползают всякие мерзавцы. Не обижайтесь – я говорю не о вас. И не о Гарри Уорингтоне, который был учтив с ней, как подобало, и не огорчается из-за своего проигрыша. Гарри, мой милый, я пришел проститься с вами. Мы хорошо повеселились… мои деньги на исходе, и нам пора возвращаться в Окхерст. Может быть, вы когда-нибудь побываете у нас?

– Теперь же, сэр, теперь же! – вскричал Гарри. – Я поеду вместе с вами.

– Но… нет… не теперь, – в замешательстве ответил полковник. – У нас нет свободной комнаты… то есть мы… мы ждем друзей (господи, прости мне эту ложь, – пробормотал он про себя). Но… но вы навестите нас, когда… когда Том приедет домой… да-да, когда приедет Том. Это будет прекрасно… и я хочу сказать вам, друг мой, что моя жена и я искренне любим вас… и девочки тоже, как бы они вас ни бранили. А если когда-нибудь вы попадете в беду, – такие вещи случаются, господин капеллан! – то рассчитывайте на меня. Не забудьте об этом, друг мой.

И полковник уже собрался распроститься с Гарри, но молодой человек проводил его по лестнице и заявил, что непременно хочет проститься с милой миссис Ламберт и с барышнями.

Однако вместо того, чтобы сразу отправиться к жилищу полковника, они свернули на луг, и мистер Сэмпсон, следивший за ними из окна комнаты Гарри, увидел, что они ведут какой-то серьезный разговор. Сперва мистер Ламберт улыбался с несколько лукавым видом. Затем он вдруг всплеснул руками и сделал еще несколько жестов, выражавших удивление и озабоченность.

– Мальчик ему во всем признался, – сказал себе капеллан.

Когда час спустя мистер Уорингтон вернулся домой, его преподобие усердно занимался сочинением проповеди. Лицо Гарри было мрачным и грустным; он швырнул шляпу в сторону, кинулся в кресло, и с его губ сорвалось что-то весьма напоминавшее проклятие.

– Значит, барышни отбывают и сердце наше печалуется? – осведомился капеллан, отрываясь от своей рукописи.

– Сердце! – насмешливо повторил Гарри.

– Какой же из барышень принадлежит победа, сэр? Мне казалось, что взор младшей следовал за вами на вашем балу повсюду.

– Маленькая чертовка! – вспылил Гарри. – С какой стати она без конца говорит мне дерзости? Ведет себя со мной, словно я дурак!

– Мужчина не бывает дураком в глазах женщины, – ответил автор проповеди.

– Разве, ваше преподобие? – И Гарри пробормотал еще несколько нехороших слов, указывавших на душевное смятение.

– Кстати, есть ли какие-нибудь новости о вашей потере? – несколько минут спустя спросил капеллан, вновь отрываясь от рукописи.

Гарри ответил: «Нет!» – сопроводив отрицание словом, которое я ни за что на свете не решился бы напечатать.

– Я начинаю думать, сэр, что в этом бумажнике было больше денег, чем вы готовы признать. Ах, если бы их нашел я!

– В нем были банкноты, – угрюмо отозвался Гарри, – и… и бумаги, которые мне очень не хотелось бы потерять. Куда он мог деваться? Он был со мной, когда мы обедали вместе.

– Я видел, как вы положили его в карман! – воскликнул капеллан. – Я видел, как вы вынули его, расплачиваясь в лавке за золотой наперсток и рабочую шкатулку для одной из ваших барышень. Конечно, сэр, вы справлялись там?

– Конечно, справлялся, – ответил мистер Уорингтон, погружаясь в меланхолию.

– В постель вас уложил Гамбо, – во всяком случае, если мне не изменяет память. Я сам был в таком состоянии, что почти ничего не помню. А можно доверять чернокожим, сэр?

– Я доверю ему хоть мою голову. Мою голову? – с горьким вздохом произнес мистер Уорингтон. – Себе я ее доверить не могу.

– Подумать только, что человек сам впускает в свой рот врага, который крадет его разум!

– Враг – это вы верно сказали, капеллан. Черт побери, я готов дать обет не пить больше ни капли. Когда человек пьян, он способен наговорить что угодно!

Капеллан засмеялся.

– Ну, вы, сэр, умеете молчать! – сказал он.

И действительно, в последние дни, когда бесхитростный Сэмпсон случайно заговаривал о потерянном бумажнике своего патрона, никакое количество вина не могло развязать язык мистера Уорингтона.

– Итак, эти деревенские нимфы отбыли, сэр? Или отбывают? – спросил капеллан. – Очень миленькие простушки, но, право же, маменька – самая красивая из них трех. По моему мнению, женщина в тридцать пять лет или около того – это женщина в самом расцвете. А вы что скажете, сэр?

Мистер Уорингтон смерил священника сердитым взглядом.

– Черт бы побрал всех женщин! Вот что я скажу, – пробормотал юный женоненавистник. Такое непохвальное желание должно, разумеется, уронить его в глазах каждого здравомыслящего человека.

Глава XXXV. Силки и ловушки

Без сомнения, наш добрый полковник посоветовался со своей добрейшей супругой, и они решили как можно скорее увезти свою малютку Этти подальше от пленившего ее молодого человека. От недуга, подобного тому, который, как считалось, томил бедняжку, мужчины частенько вылечиваются с помощью разлуки и дальних расстояний; но женщин, мне кажется, разлука исцеляет не столь легко. Они уезжают очень далеко и очень надолго, но упрямая болезнь не проходит вопреки самым большим расстояниям и перемене мест. Вы можете бить их, осыпать бранью, пытать, оскорблять – и все же эти беспомощные создания останутся верны своему заблуждению. Более того, внимательные наблюдения и вдумчивое исследование этого предмета позволяют мне сделать вывод, что обеспечить неизменную преданность и обожание прекрасных спутниц наших жизней надежней всего можно, пуская в ход чуточку дурного обхождения вперемешку с бодрящими дозами рукоприкладства, а в качестве постоянной здоровой диеты освежающее и неизменное небрежение. Изредка давайте ложечку-другую любви и доброты, однако не каждый день и пореже, ибо это лекарство от частого приема утрачивает силу. Очаровательные создания, которые наиболее равнодушны к своим мужьям, – это, как правило, те, кто перекормлен пастилой и леденцами Любви. Я видывал, как избалованная юная красавица зевала в лицо обожающему супругу, предпочитая беседы и petit soins [335] тупого болвана, а с другой стороны, я видел, как Хлоя (в которую Стрефон швырнул утром сапожным рожком, а может быть, выругал за обедом в присутствии слуг) вечером, когда он благодушествует, сладко вздремнув после бутылки хорошего вина, робко ластится к нему, гладит его по голове, играет его любимые песенки, и когда старый Джон, дворецкий, или старая Мэри, горничная, входят со свечами для спальни, она гордо оглядывается на них, словно говоря: «Поглядите, Джон, как добр мой любимый Генри!» Так делайте же вашу игру, господа! Есть путь уговоров, нежности, обожания, когда вы давно уже под башмаком, а Луиза холодна с вами и томится от скуки. И есть мужественная, эгоистичная, беспроигрышная система – когда она прибегает на ваш свист, ходит на задних лапках, хорошо знает своего хозяина, резвится вокруг него, ласково трется о его колени и «лижет занесенную руку» – руку, занесенную для ее же пользы, как (я цитирую по памяти) тонко замечает мистер Поп. Что любил повторять светлой памяти О\'Коннел, которому благодарная страна воздвигла такой великолепный памятник? «Прирожденные рабы, – говаривал он, – ужель не знаете, что тот, кто хочет быть свободным, сам должен нанести удар?» Разумеется, так оно и есть – и в политике и у домашнего очага. Так беритесь же за дубины, мои порабощенные, угнетенные друзья!