Чтение онлайн

– Когда вы были молоды и вам нравился полковник Эсмонд, вы бросили его ради графа, а графа ради герцога?

– Да.

– A! Bon sang ne peut mentir! [341] У меня нет денег и нет друзей. Мой отец был мотом, мой брат нищий. У меня есть слово мистера Уорингтона, сударыня, и я знаю, что он его сдержит. И вот что я скажу вашей милости, – продолжала леди Мария, взмахивая ручкой. Предположим, завтра мои письма станут известны всему свету. Apres? [342] Я знаю, что в них есть вещи, которые я не предназначала для чужих глаз. И вещи, касающиеся не только меня одной. Comment! [343] Или вы считаете, что в нашей семье ни о ком, кроме меня, нельзя ничего рассказать? Нет, моих писем я не боюсь, сударыня, до тех пор, пока у меня есть его письма. Да, его письма и его слово – я твердо полагаюсь и на то и на другое!

– Я пошлю за моим поверенным и тут же отдам тебе эти деньги, Мария, умоляюще произнесла баронесса.

– Нет. У меня будет мой миленький Гарри и не пять тысяч фунтов, а вдесятеро больше! – воскликнула Мария.

– Только после смерти его матери, сударыня, а она вам ровесница!

– Мы можем и подождать, тетушка. В моем возрасте, как вы изволили выразиться, я не тороплюсь обзавестись мужем, точно молоденькая девчонка.

– Однако необходимость ждать смерти моей сестры все-таки портит дело?

– Предложите мне десять тысяч фунтов, госпожа Тэшер, и мы посмотрим! объявила Мария.

– У меня нет таких денег, Мария, – ответила старуха.

– В таком случае, сударыня, разрешите мне самой о себе позаботиться, сказала Мария.

– Ах, если бы он тебя слышал!

– Apres? У меня есть его слово. Я знаю, что он его сдержит, а потому могу подождать. – С этими словами она выбежала из комнаты, как раз когда вернулся капеллан. Сердечные капли понадобились теперь баронессе. Она была чрезвычайно потрясена и расстроена всем тем, что ей пришлось так внезапно узнать.

Глава XXXVI, которая как будто чревата бедой

Хотя баронесса Бернштейн, несомненно, проиграла сражение, описанное в предыдущей главе, при следующей встрече с племянницей она не выказала ни гнева, ни досады.

– Разумеется, миледи Мария, – сказала она, – вы вряд ли могли предполагать, что я, близкая родственница Гарри Уорингтона, обрадуюсь тому, что он выбрал себе в невесты ровесницу своей матери, да к тому же бесприданницу, но если он вознамерился сделать подобную глупость, это в конце концов его дело, и не стоит принимать au serieux [344] мое предложение уплатить пять тысяч фунтов, которое я сделала в пылу нашего спора. Итак, эта прелестная помолвка состоялась еще в Каслвуде? Знай я, моя милая, что дело зашло так далеко, я не стала бы тратить время на бесполезные возражения. Когда кувшин разбит, словами уже не поможешь.

– Сударыня! – вспыхнула леди Мария.

– Прошу прощения – я вовсе не намекала на честь или репутацию вашей милости, которые, без сомнения, в полной сохранности. Это утверждает Гарри и это утверждаете вы – так чего же еще можно желать?

– Вы беседовали с мистером Уорингтоном, сударыня?

– И он признался, что дал тебе в Каслвуде слово – что у тебя есть его письменное обещание.

– Разумеется, сударыня, – сказала леди Мария.

– О, – старуха и бровью не повела. – И признаюсь, вначале я неверно истолковала содержание твоих писем к нему. Они задевают других членов нашей семьи.

– Которые говорили обо мне всяческие гадости и старались очернить меня в глазах моего дорогого мистера Уорингтона. Да, сударыня, не стану отрицать, что я писала о них резко, так как была вынуждена опровергнуть возводимые на меня поклепы.

– И, разумеется, тебя весьма огорчает мысль, что какой-нибудь негодяй использует эти историйки во вред нашей семье, сделав их всеобщим достоянием. Потому-то ты так и тревожишься.

– Вот именно! – ответила леди Мария. – С недавних пор я ничего не скрываю от мистера Уорингтона и в письмах изливала ему свою душу. Но это еще не значит, что я хотела, чтобы весь свет узнал про ссоры в столь знатной семье, как наша.

– Право же, Мария, ты меня восхищаешь, и я вижу, что не отдавала тебе должного все эти… ну, скажем, все эти двадцать лет.

– Я в восторге, сударыня, что вы хоть и поздно, но отдали мне должное, – сказала племянница.

– Когда я смотрела вчера, как ты открывала бал с моим племянником, знаешь ли, милочка, о чем я тогда думала?

– Как я могу знать, о чем думала баронесса де Бернштейн? – надменно уронила леди Мария.

– Я вспомнила, милочка, как ты под этот же самый мотив отплясывала со своим кенсингтонским учителем танцев.

– Сударыня, это мерзкая клевета!

– И бедняга танцмейстер ни за что ни про что попробовал палок.

– Воскрешать эту клевету – жестоко и бессердечно, сударыня… и я должна буду отказаться от чести жить под одним кровом с теми, кто ее повторяет, – продолжала Мария с большим достоинством.

– Ты хочешь вернуться домой? О, я понимаю, почему Танбридж тебе разонравился. Если эти письма обнаружатся, ты не сможешь показаться на людях.

– В них, сударыня, не было ни единого дурного слова о вас: можете ничего не опасаться.

– Это сказал и Гарри, защищая вашу милость. Ну что ж, моя милая, мы надоели друг другу, и нам будет лучше на время расстаться.

– Таково и мое мнение! – ответила леди Мария, делая реверанс.

– Мистер Сэмпсон проводит тебя в Каслвуд. Ты можешь поехать с горничной в почтовой коляске.

– Мы можем взять почтовую коляску, и мистер Сэмпсон меня проводит, повторила леди Мария. – Вот видите, сударыня, я веду себя, как почтительная племянница.

– Знаешь ли, моя милая, мне кажется, что письма у Сэмпсона, доверительно сказала баронесса.

– Признаюсь, такая мысль приходила в голову и мне.

– И ты собираешься отправиться домой в почтовой коляске, чтобы выманить у него письма? Далила! Что же, мне они ни к чему, и я надеюсь, ты сумеешь их заполучить. Когда ты думаешь ехать? Чем скорее, тем лучше, говоришь ты? Мы светские женщины, Мария. Мы бранимся только в пылу гнева. Нам не нравится общество друг друга, и мы расстаемся, сохраняя прекрасные отношения. Не поехать ли нам к леди Ярмут? У. нее сегодня прием. Перемена обстановки превосходное средство от легких нервических припадков, которым ты подвержена, а карты развеивают тягостные мысли лучше всяких докторов.

Леди Мария согласилась поехать на карточный вечер леди Ярмут и, одевшись первой, дожидалась тетушку в гостиной. Госпожа Бернштейн, спускаясь туда, заметила, что дверь в спальню Марии не притворена. «Она носит письма с собой», – подумала старуха. Каждая уселась в свой портшез, и они отправились развлекаться, продолжая выказывать друг другу очаровательную нежность и учтивость, как это умеют женщины после – и даже в разгаре – самых ожесточенных ссор.

Когда они вернулись ночью от графини и леди Мария, удалившись в спальню, позвонила в колокольчик, на ее зов явилась миссис Бретт, горничная госпожи Бернштейн. Миссис Бетти, вынуждена была со стыдом объяснить миссис Бретт, сейчас в таком виде, что не может показаться на глаза ее милости. Миссис Бетти кутила и веселилась в обществе черного камердинера мистера Уорингтона, лакея лорда Бамборо и других джентльменов и дам того же круга, и вино – миссис Бретт содрогнулась при этих словах – ударило в голову негодяйке. Угодно миледи, чтобы миссис Бретт помогла ей раздеться? Миледи сказала, что разденется сама, и разрешила миссис Бретт удалиться. «Письма у нее в корсете», – решила госпожа Бернштейн. А ведь на лестнице они пожелали друг другу доброй ночи самым сердечным образом.