Чтение онлайн

Акмеистическое признание посюстороннего мира как темы для стихов открывало возможность писать небольшие бытовые зарисовки, остраненные необычным образом или точкой зрения. «Тысячеструйный поток…» (весна и траур) напоминает набросок к «Лютеранину». Летние стансы (вечер на набережной у Летнего сада) омрачены финальным образом «самоубийца молодой». Старик возвышен сравнением с Верленом (заметим эпитет детский) и Сократом с его суровой женой; внешнее сходство Верлена с Сократом было общим местом. Сокращение 1937 г. – во избежание иудейских ассоциаций. «О временах простых и грубых…» – дворник, в поздний час отворяющий ворота, сравнивается с зевающим скифом, и поэтому вспоминается ссыльный Овидий, среди северных четырехколесных повозок с тоской вспоминающий южные двухколесные. Царское Село – целый ряд картинок «искусственного города» под Петербургом, застойный быт которого подчеркнут повторами строчек в начале и конце строф. Князь со свитой – Великий князь, член царского дома. Шарманка (смысл: лучше или настоящая, туманная музыка, или скрежет точильного камня, чем эти межеумочные механические звуки!) комична оттого, что это сонет, затянутый на две однообразно повторяющиеся рифмы – енье и – ень. «Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит…» (первоначально – в юмористическом «Новом Сатириконе»; по всем воспоминаниям, сам ОМ очень любил сладкое) звучит иронически возвышенно из-за вереницы гипербол в молочные Альпы, от булочных граций и особенно и боги не ведают. Четыре стихотворения посвящены спорту – светская тема, модная в 1910-х гг. и памятная ОМ по Тенишевскому училищу. Сонет Спорт – отклик на ежегодные состязания по гребле Оксфордского и Кембриджского университетов (ОМ сам был хороший гребец): перечень английских видов спорта от грубого футбола до божественного тенниса. Румяный шкипер – привычный карикатурный образ англичанина. Два стихотворения под заглавием Футбол развились из одного черновика: в первом с его мрачноватой концовкой – общая картина (по воспоминаниям Ахматовой – взгляд из окна кадетского корпуса на Васильевском острове, где снимал комнату ОМ), во втором схватка у футбольных ворот (вместо отточия в конце стихотворения ранее было: «и враги»). Мяч сравнивается с головой библейского Олоферна, отсеченной Юдифью (ср. картину Джорджоне, упомянутую в «Египетской марке»), Теннис возвышен античной стилизацией: струны лир, олимпийский поединок, аттический (т. е. афинский) солдат на фоне спортсмена, бензина и прочих примет современности. Случайно сохранившийся отрывок «Развеселился наконец…» интерпретации не поддается.

Ряд стихотворений «на случай» относится к повседневной богемной жизни акмеистов и их друзей (напр., Американский бар на Б. Конюшенной; кюрассо – померанцевый ликер). В знак уважения «Петербургские строфы» посвящены Н. Гумилеву, «Пешеход» – М. Л. Лозинскому (1886–1955, поэт и спонсор первых выступлений акмеистов, потом известный переводчик), «Царское Село» – Г. И. Иванову (1894–1958, начинал как эго-футурист, в 1912–1913 гг. был близким другом ОМ; его портрет – в стих. «От легкой жизни мы сошли с ума…» с мотивами пира во время чумы). К А. Ахматовой обращены стих. «Как черный ангел на снегу…», «Вполоборота, о, печаль…» («Я стояла на эстраде… стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошел Осип: «как вы стояли, как вы читали» и еще что-то про шаль»; сравнение – с расиновской Федрой в исполнении романтической актрисы Рашели, 1821–1858), «Черты лица искажены…» (гитана – цыганка; «Я была с Мандельштамом на Царскосельском вокзале… Он смотрел, как я говорю по телефону, через стекло кабины. Когда я вышла, он прочел мне эти четыре строки»). Особенно интересен, конечно, Автопортрет (видимо, отклик на свой акварельный портрет 1914 г. работы А. М. Зельмановой). Стих. «Мы напряженного молчанья не выносим…» – о вечере, где В. А. Пяст (1886–1940) читал своего любимого Эдгара По на английском языке, которого ОМ не понимал («Улялюм», «Падение дома Эшеров» – стихотворение и рассказ Э. По). Мадригал о неумелой курильщице («Нет, не поднять волшебного фрегата…») обращен к Ларисе Рейснер (1895–1926), после 1917 г. журналистке и деятельнице революции, и был напечатан в ее журнале; другой мадригал, «Я потеряла нежную камею…» – к Тинатине Джорджадзе (Танеевой), кузине Саломеи Андрониковой (о которой ниже, в прим. к стих. «Соломинка»); потом, в конце жизни, ОМ считал это «самым плохим своим стихотворением» – вспоминала Н. Штемпель. Из шуточных стихотворений, писавшихся в этом кругу, ОМ включил в свой сборник только отрывок «…На луне не растет…». Из серьезных стихов, примыкающих к перечисленным, выделяется «…Дев полуночных отвага…» – прояснение и протрезвление, где болезненные для ОМ звезды в начале безумные, а в конце сопровождают трезвую беседу (выстрел пушечный – предупреждение о возможном наводнении от западного ветра). Точно так же нарочито простое стих. «В спокойных пригородах снег…» едва ли не намеренно контрастирует с прежним нервным «В морозном воздухе растаял легкий дым…».

Источниками тем мелких акмеистических стихотворений были, конечно, не только быт, но и книги; это давало возможность стилизаций, порой довольно причудливых. Песенка подсказывает картинки бытовой живописи XVII–XVIII вв., «Когда показывают восемь…» кажется картиной рынка голландской школы. «Веселая скороговорка…» восходит еще дальше, к детской приключенческой литературе (ср. «отважных дикарей» в стих. «Когда удар с ударами…»). Ходячее представление, будто дикари бездумно слагают песни обо всем, что с ними случается, лежит в основе стих. «Отравлен хлеб, и воздух выпит…», где именно такая песня утешает поэта в несчастии (библейский Иосиф, проданный братьями измаильтянам-бедуинам, – вариант собственного имени Осип). Два стихотворения Египтянин («Я избежал суровой пени…» и «Я выстроил себе благополучья дом…») восходят – первое полностью, а второе отчасти – к популярной «Древней истории» Г. Масперо; но у Масперо довольный царь бросает вельможе с балкона «украшения», а у ОМ «ордена», от этого картина становится комичнее (и с орденами тюк). Пеня – штраф. Стих. «В таверне воровская шайка…» (даже непонятно, к какому времени относится действие и почему проповедник в палатки призывал народ – в ожидании крестового похода? или скорого светопреставления?) замечательно образом-метаморфозой: «у вечности ворует всякий» (зря тратит время), «а вечность – как морской песок», но тут же становится настоящим песком, который собирают в мешки и т. д. Стих. «От вторника и до субботы…» отмечалось критиками как последовательно акмеистическое: точно, как по календарю, названы четыре дня и семь тысяч верст расстояния. Стих. Аббат точно так же построено на полукомическом несоответствии былой значительности фигуры аббата (остаток власти Рима) и его современным положением приживала в замке; кульминация – чтение философских сочинений Цицерона перед сном – обозначается трогательным старофранцузским выражением «птицы поют на своей латыни». Интереснее стихотворения, в которых соединены несколько планов, соседствующих или просвечивающих друг через друга. Стих. Домби и сын рисует синтетический образ диккенсовского мира, далеко выходящий за пределы заглавия: Домби-сын не общался с клерками, Оливер Твист не сидел в конторе, концовка с самоубийством заимствована, видимо, из третьего романа, «Николас Никльби», но любящая дочь возвращает читателя к «Домби и сыну». Стих. Кинематограф пересказывает два наложенных друг на друга кинематографических сюжета: один – соперничество светлой героини и злодейки за графского наследника, почему-то скитающегося в пустыне, другой – шпионаж и погоня, в концовке два сюжета сталкиваются. В стих. Американка нагромождение несвязных образов классической культуры (Египет, Лувр, Акрополь, «Фауст», французские короли) мотивировано традиционной наивностью американки (ср. «Дон Жуан в Египте» Н. Гумилева); крипт – подземная галерея. В стих. «Летают Валькирии, поют смычки…» современность (постановка любимого символистами Вагнера в Мариинском театре, с 1900 г.) накладывается на изображение театрального разъезда в «Евгении Онегине», I, 22, причем описание ОМ возвышеннее (не «скачут и шумят», а летают и поют), зато роковой конец подчеркнут. Стих. Петербургские строфы еще сложнее совмещает приметы пушкинского времени и современности. Желтые казенные здания характерны для обоих, правовед (воспитанник элитарного училища правоведения) – из современности, костер и часовой со штыком при памятнике Петра I – из современности (так охранялись все петербургские памятники, кроме – что любопытно – именно Медного всадника). Сенатская площадь уже вызывает воспоминание о декабристах, а тоска сноба-правоведа – об Онегине. Дальше настоящее время меняется на прошлое, зима на лето, центральные площади – на Острова (склад пеньки – Пеньковый (Тучков) буян), а мужики-сбитенщики названы оперными, принадлежащими старине (сбитень – горячий сладкий напиток, в XX в. уже выходящий из употребления; «Сбитенщик» – комическая опера XVI в. на слова Княжнина). Наконец, последняя строфа сводит оба временных плана воедино, но разводит социальные планы: Евгений – на современной улице (моторы – автомобили стали обычны на улицах Петербурга как раз с 1910-х гг.), но это уже не Евгений Онегин, а бедный чиновник Евгений из «Медного всадника». В отступлении о Неве («все флаги в гости будут к нам») и России («порфироносная вдова») образ власяницы грубой вводит неожиданный мотив покаяния. Он раскрывается (тоже раздваиваясь) в стих. «Заснула чернь. Зияет площадь аркой…», где место действия двоится между Дворцовой площадью (Зимний дворец и арка Штаба) и Петропавловской крепостью (курантов бой и тени государей), а герой – скорее всего, Александр I, в тщеславной молодости названный пушкинским прозвищем («К бюсту завоевателя») «Арлекин», а в предсмертных угрызениях – настоящим именем; его «зверь, скребущий сердце, совесть» подробно описывался в только что вышедшем тогда романе Д. Мережковского «Александр I». Участвовать в каре значит делить с Россией кару за все ее исторические преступления от убийства Павла I до Кровавого воскресенья; стихотворение написано в 1913 г., когда отмечалось 300-летие династии Романовых.

Такая игра с прошлым была не только шутливой: как символизм опирался на свою связь с иными мирами, так акмеизм опирался на связь с предшествующими земными культурами. Для символизма вершиной искусств была музыка; акмеизм относился к ней с осторожностью, но ОМ посвятил ей три восторженные стихотворения. В «Утре акмеизма» он пишет «Как убедительна музыка Баха! Какая мощь доказательства!», а в стих. Бах, наоборот, именно это ставится под вопрос, а возвеличиваются несговорчивость, гневность и эмоциональное ликование его музыки («Исайя, ликуй!» – хорал, исполняемый при венчании; на досках в лютеранских храмах обозначались псалмы, исполняемые в этот день). Ода Бетховену вся представляет собой апофеоз не рационального Аполлона, а иррационального (прямо названного) Диониса и построена на реминисценциях из статьи заклятого символиста Вяч. Иванова «Ницше и Дионис» – это потому, что христианская культура есть свобода, «радостное богообщение», и никакой Дионис ей не страшен (см. статью ОМ «Скрябин и христианство», там же и «белый мажор синайской славы»). Из жизни Бетховена упоминаются знаменитая глухота, фламандское происхождение (особо подчеркивавшееся в связи с войной 1914 г.; ритурнель – зачин танца), забота о пенсии с князей, отказ его исполнителя (Ромберга) играть свою партию; жертвы пламя – «Жертвенная песнь» для хора с оркестром (скиния – библейский шатер с ковчегом завета); неизвестный Бог – Деян. 17, 23. Отмечалось сходство строф 1–2 с картинами Р. Эйштедта «Бетховен за работой» и Ю. Шмида «Бетховен на прогулке». Третий композитор, Шуберт, впоследствии часто упоминаемый у ОМ, впервые появляется в стих. «В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа…» – о концерте О. Н. Бутомо-Названовой 30 декабря 1917 г.; упоминаются романсы Шуберта «Прекрасная мельничиха» на слова В. Мюллера, «Лесной царь» на слова Гёте и «Двойник» (с перебоем ритма «Это двойник…», как в подлиннике) – на слова Гейне «Du, Doppelganger! du, bleicher Geselle!» («Ты, мой двойник, мой бледный товарищ!») – в одном из автографов эти слова поставлены эпиграфом, в другом стихотворение озаглавлено «Шуберт».

Преемственность культуры прямее всего выражена в стих. «Я не слыхал рассказов Оссиана…»; Оссиан – легендарный кельтский певец (бард), от чьего имени в XVIII в. Дж. Макферсон сочинил сборник лироэпических сказаний; ему подражали в нач. XIX в., его преемником считал себя юный Лермонтов. Скальды – скандинавские певцы, их часто смешивали с бардами. Стих. «Есть ценностей незыблемая скала…» (скала – шкала) посвящено полузабытому драматургу В. А. Озерову (1769–1816), чья патриотическая трагедия «Димитрий Донской» была с шумом поставлена в Театре им. В. Комиссаржевской в 1914 г.; посох в скинии – жезл первосвященника Аарона, процветший перед ковчегом в знак его старшинства (Числ. 17, 1–10). А. П. Сумароков (1717–1777), законодатель русской драматургии XVIII в., традиционно считался ничтожеством с карамзинских времен; в 1935 г. литературовед С. Рудаков, товарищ ОМ по воронежской ссылке, объяснил ему, что это не так, и ОМ вычеркнул это стихотворение из своей книжки 1928 г. Последний луч трагической зари – ср. о «невозможности трагедии в современном русском искусстве» («Письмо о русской поэзии», по поводу И. Анненского). Еще более трагический культурный разрыв – в стих. «Я не увижу знаменитой «Федры»…» о невосстановимости «Федры» Расина (1677), которую ОМ в это время начинал переводить; Как эти покрывала мне постылы – одна из первых фраз Федры при появлении на сцене, Мельпомена – муза трагедии. Федра, жена афинского царя Тезея, влюбилась в своего пасынка Ипполита, была им отвергнута и покончила с собой, оставив Тезею записку, будто Ипполит хотел ее обесчестить; Тезей проклинает пасынка, и тот гибнет. На эту же тему следующее стихотворение, «– Как этих покрывал и этого убора…», построенное по образцу античных трагедий как чередование реплик-двустиший Федры и ответного пения хора прислужниц (Трезена – город, где происходит действие «Федры»). Первые два двустишия Федры являются переводом или переосмыслением стихов Расина, третье оригинально (солнце запятнала – потому что Федра приходится внучкой богу Солнца; из чистого фиала – потому что у Расина она отравляет себя). Образ любовью черною… восходит к Расину (une flamme si noire, si noirs amours и пр.), но ни черного солнца, ни ночного солнца (см. «Скрябин и христианство» с непонятным образом «Федры-России») у Расина и его образца Еврипида нет, ОМ смонтировал их сам, опираясь на Нерваля, Гейне, Брюсова, пророка Иоиля и др. столь же разнородные источники. Можно заметить, что черное солнце обычно обозначает злую страсть или смерть, а ночное солнце (напр., в стих. «В Петербурге мы сойдемся снова…», «Когда в теплой ночи замирает…») – свет, который на время скрывается и потом опять восходит, напр., искусство.

Особое значение в этой картине преемственности культуры приобретает Рим: это влияние Чаадаева, которым в 1913–1914 гг. увлекался ОМ (см. статью о нем). Стих. Посох прямо написано от лица Чаадаева (или самоотождествившегося с ним поэта), нашедшего в Риме истину всемирного единства и принесшего ее в Россию. Программным является стих. «Пусть имена цветущих городов…»: Рим – место человека во вселенной (и далее – о борьбе императоров с папами за Рим и о крестовых походах, провозглашавшихся папами). Центральное стих. «Поговорим о Риме – дивный град!..» сводит воедино веру (credo), архитектуру (купол Св. Петра) и природу (несется пыль… – ассоциации со стихами Тютчева). Авентин – римский холм, куда в V в. до н. э. выселялись притесняемые патрициями плебеи; их тоска о царской власти – видимо, фантазия ОМ (см. ниже). Двунадесятые праздники – 12 главных христианских праздников, частью переходящих (по лунному календарю), частью постоянных (по солнечному), но не сбивающих счета времени. Луна над Форумом – образ из стихотворения Тютчева «Рим ночью»; там Рим (языческий!) был «волшебный, но отживший», здесь Рим (христианский, перед которым снимают шляпу) – реальный и вечный. Стих. «Природа – тот же Рим и отразилась в нем…» и его вариант («Когда держался Рим в союзе с естеством, Носились образы его гражданской мощи В прозрачном воздухе – как в цирке голубом – На форуме полей и в колоннаде рощи; А ныне человек – ни раб, ни властелин, Не опьянен собой, а только отуманен; Невольно думаешь: всемирный гражданин! А хочется сказать – всемирный горожанин!») начинаются одинаковым уподоблением природы – культуре (а не наоборот, как обычно), но кончаются противоположно: первое – изображением древней жестокой силы, второе – вялой современной вырожденности. Такие «двойчатки» с равноправными противоположными вариантами будут потом встречаться у ОМ все чаще. Как бы эпиграфом к этому римскому циклу ощущается четверостишие о незрячем раскольнке-Лютере «Здесь я стою – я не могу иначе…»…» (в эпиграфе к стихотворению – те же слова в немецком подлиннике): ответ Лютера на предложение отречься от протестантской ереси (в Вормсе в 1521 г.). Как бы послесловие к циклу – стих. «Encyclica», о котором ниже. Продолжая римскую тему, ОМ даже попытался переработать «сатириконское» стих. «Аббат», убрав снижающие подробности и прибавив восторженных восклицаний (Ф. Жамм, 1868–1938, – французский поэт-католик, писавший о простой сельской жизни, популярный в то время в России).

Античная тема вызвала у Мандельштама в эти годы еще несколько стихотворений. Теснее всего связано с Римом стих. «С веселым ржанием пасутся табуны…», написанное осенью 1915 г. в Крыму: вслед за Пушкиным ОМ сравнивает себя с сосланным на Черное море Овидием и, в отличие от Овидия, чувствует себя не оторванным от Рима (Капитолия и Форума), а хранящим все римское в себе. Цезарь – император Август, сославший Овидия и (вскоре) давший имя очередному месяцу; державное яблоко – анахронизм. «Есть иволги в лесах, и гласных долгота…» – стихотворение о летнем солнцестоянии (в одной из рукописей – обмолвочное заглавие «Равноденствие»), где долгота дня сравнивается с долготами звуков и пауз между звуками (цезур), на которых строилось античное стихосложение (впрочем, называвшееся не тоническим, а метрическим). Крымские впечатления породили также два стихотворения-изнанки к «Поговорим о Риме…»: стих. «Обиженно уходят на холмы…» разворачивает образ исхода плебеев на Авентин – это темные, как скот, дикари, не желающие подчиняться римскому порядку (но и они в своем праве, и их беспорядок – священный), халдеи значит одновременно и «варвары», и «мудрецы», кустарник, сквозь который они продираются, дан их глазами (надвигается спереди, бежит по сторонам); стих. «Негодованье старческой кифары…» (кифара – лира) продолжает и перемещает ту же тему: бежавшие от несправедливости Рима овцы-бедняки оказываются на краю света, в Крыму, вдали от Цезаря, под убогой деревенской луной (контраст с луной в стих. Тютчева «Рим ночью»). Бегущие овцы появлялись в стихах ОМ и раньше – в стих. «Как овцы, жалкою толпой Бежали старцы Еврипида…» (обращенное сравнение, вместо «овцы бежали, как старцы») – обобщенный образ, никакой конкретной трагедии Еврипида не соответствующий.

За античной экзотикой из стихов ОМ надолго исчезает еврейская тема, когда-то всплеснувшаяся в стихах об омуте злом и вязком и смежных. Она появляется лишь трижды. В первый раз – в стихах 1916 г. на смерть матери (ОМ успел приехать лишь к ее похоронам) «Эта ночь непоправима…»: символический черно-желтый иудейский цвет здесь раздваивается, апокалиптическое черное солнце (Откр., 6.12) осеняет рождение поэта, желтое и страшное – похороны матери, уже выпадающие из его душевного мира (отпевания в иудейском погребальном обряде нет, здесь это намеренная контаминация с православием). Во второй раз – в стихах к невесте (в разлуке, в 1920 г.) «Вернись в смесительное лоно…»: НЯМ тоже была еврейка, а в представлении ОМ все евреи были родными по (царской) крови, и поэтому все еврейские браки были кровосмесительными; имя Лия, которое он дает невесте, – из рассказа Н. Гумилева, где так зовут дочь Каина, к которой тот питает преступную страсть. Елена, солнце Илиона (ср. стих. «Бессонница. Гомер…»), вероятно, символизирует выход из этого замкнутого круга в широкий мир. По другому пониманию, Лия – это муза поэта, отвращающаяся от христианства к иудейству. Крови тяжелее струиться… – «в наш век тяжелее быть иудеем, чем эллином». О третьем стихотворении, «Среди священников левитом молодым…», см. ниже.

Мировую войну 1914 г. Мандельштам, как и все, поначалу встретил восторженно. Стих. Европа сравнивает ее с событиями столетней давности – победой над Наполеоном и перекройкой границ Европы Священным союзом России, Пруссии и Австрии стараниями австрийского канцлера Меттерниха. (Более давние деятели, римский император Август и французский «король-Солнце» Людовик XIV, 1648–1714, из окончательного текста изъяты.) Тогда была уничтожена независимость Польши; эта тема стала злободневной, ибо в 1914 г. в габсбургской Австро-Венгрии начали формироваться польские дружины стрелков Ю. Пилсудского для войны против России за восстановление Польши; в стих. Polacy! ОМ обличает это как измену общеславянскому делу. Стих. Реймс и Кельн – отклик на пресловутую немецкую бомбардировку Реймского готического собора XIII в., французской национальной гордости («брата» столь же знаменитого Кельнского собора XIV в.). В рукописи оно имело еще 8 начальных строк («Шатались башни, колокол звучал…»), вычеркнутых за риторичность. Стих. «Ни триумфа, ни войны!..» – осуждение Италии, колеблющейся поддержать честь древнего Рима и вступить в войну против Германии (первоначальное заглавие – «Перед войной», вариант названия «1913» – авторизованная ошибка). Символы Рима здесь – священный холм Капитолий и «ростральная трибуна», украшенная клювами кораблей, – место политических выступлений на форуме; недоносок, низкорослый итальянский король Виктор-Эммануил III, сравнивается с мифическим Фаэтоном, не сумевшим справиться с небесной повозкой своего отца Солнца. Encyclica – отклик на энциклику («окружное послание» ко всем верующим) новоизбранного римского папы Бенедикта XV с призывом воюющих к миру (голубь символ мира); говоривший мне о Риме – по-видимому, Чаадаев. Тютчев в одноименном стихотворении 1864 г. проклинал папу Пия IX за энциклику, отрицавшую свободу совести, – ОМ прославляет новую энциклику именно за свободу – избранных удел. К этому же ряду относится газетное стих. Немецкая каска и, в необычном для ОМ славянофильском стиле, – «В белом раю лежит богатырь…». Незавершенное стих. «Какая вещая Кассандра…» ОМ сам оформил как фрагмент, но не печатал; в нем идет речь о предыдущем недолгом союзе России с Францией, заключенном Александром I и Наполеоном в Тильзите в 1807 г.

Уже в 1915 т. патриотический пыл у ОМ исчезает. Стих. Зверинец (вариант заглавия – «Ода миру во время войны») призывает вернуться к золотому веку праарийского (общеиндоевропейского) братства, в котором едины славянские, германские и романские (италийские) племена; война – это раздор геральдических зверей, которому пора положить конец (лев – Англия, петух – Франция, медведь – Россия, орел – Германия, выродившаяся Италия и та же Россия; соседка – Польша между Россией и Германией); боевой палице Геракла противопоставляется живительный огонь Прометея из сухой палочки. Стих. «Собирались эллины войною…» – осуждающий отклик на англо-французский десант в Греции (афинский Акрополь и афинская гавань Пирей) в ноябре 1916 г. (заглавие «1914» – авторизованная ошибка). В виде контраста упоминается война ок. 600 г. до н. э. – завоевание афинянами смежного острова Саламина: когда-то с материка завоевывали острова, теперь с островов коварные англичане подчиняют Европу. Мрачен колорит стихотворения о Дворцовой площади «Императорский виссон…» (виссон, роскошная льняная ткань, назван вместо царского пурпура): круглая площадь, как омут потопа, по сторонам ее арка Генерального штаба, украшенная колесницами, и Зимний дворец с императорским штандартом (черный орел на желтом поле), посередине – Александровская колонна с ангелом наверху. Все эти стихи могли быть напечатаны только после Февральской революции. Новые стихи о Петербурге (диптих «Мне холодно. Прозрачная весна…» и «В Петрополе прозрачном мы умрем…») как бы опровергают былой оптимизм «Адмиралтейства»: вода отвратительна, воздух прозрачен, как в царстве теней, в этом воздухе – опасные стрекозы-аэропланы, звезды по-прежнему враждебно-колючи, и Афина (чья статуя стояла в вестибюле Адмиралтейства) уступает власть царице мертвых Прозерпине.

Направление историософских мыслей ОМ меняется (см. «Скрябин и христианство»), вместо римской державности его привлекает эллинско-христианская благодатность: в стих. «Вот дароносица, как солнце золотое…» все играют и поют, потому что Христово искупление дало свободу и легкость; однако в изображении Евхаристии (причастия) фантастически сплавлены черты православия и католичества, звучит греческий язык, но поклонение Св. Дарам совершается не в алтаре, а на виду у верующих, как в католической литургии. Стих. «Уничтожает пламень…» во славу легкого дерева вместо камня имело продолжение: «Поведайте пустыне О дереве креста; В глубокой сердцевине Какая красота! Из дерева простого Я смастерил челнок, И ничего иного Я выдумать не мог», но обе эти строфы, и возвышающая и снижающая, были отброшены. Стих. «И поныне на Афоне…» – отклик на мистическую ересь «имяславства», возникшую в русском скиту греческого Афонского монастыря и в 1913 г. подавленную силой по распоряжению Синода. Ее главный принцип «Бог и Божье имя тождественны; повторяя про себя Божье имя, человек сливается с Богом» импонировал русским поэтам и философам, в том числе и ОМ; но стихотворение кончается неожиданным земным применением: «назвать всуе любовь (или возлюбленную?) значит разрушить ее». Точно так же и в «О свободе небывалой…», где верность Закону Ветхого Завета самоуничтожается, сама требуя обручения поэта с Свободой Нового Завета (ср. «Скрябин и христианство»), эта «свобода» в вышесказанном духовном смысле двоится со «свободой» в любовном смысле (корона – брачный венец и венец поэта по пушкинскому «Ты царь…» из стих. «Поэту»).