Чтение онлайн

Все четыре очерка – о чудаках. Для переиздания «Феодосии» в составе «Египетской марки» (1928) ОМ добавил еще по меньшей мере три очерка («Возвращение», «Случай в редакции», «Авессалом»), но в последнюю минуту снял их; сохранилось (неполностью) только «Возвращение».

Митридат – гора на северо-западе Феодосии, кладбище и тюрьма – на севере города, порт – на юге. Карантинная слобода – место, где проходили 40-дневный карантин мусульмане, возвращающиеся из хаджа (паломничества в Мекку). Город походил на Геную – в XIV–XV вв. Феодосия (Кафа) была действительно генуэзской колонией. Ее флорентийская изысканность не преувеличена: и заведующий метеостанцией М. Н. Сарандинаки, и полковник А. В. Цыгальский, и директор Азовского банка М. В. Мабо-Азовский писали стихи, первые двое выпустили книжки, а художник Моисей Гурвич официально называл себя Мозессо. Можно добавить, что начальник порта А. А. Новинский после эмиграции стал сценаристом в Голливуде, а среди мимоходом упоминаемых Гинзбургов и Ландсбергов были журналист, музыковед, юрист. Стихи А. Цыгальского, упоминаемые ОМ, были напечатаны в альм. «Ковчег» (1920) рядом со стихами самого ОМ: подражая М. Волошину, автор видит в грядущем «Россию – Русь, изгнавшую бесов. Увенчанную бармами закона. – Мне все равно, с царем или без трона, Но без меча над чашами весов…». На самом деле бармы – это оплечье, широкий непришитый воротник со священными изображениями, часть парадной царской одежды. Теософка Анна Михайловна – А. М. Петрова (1871–1921), гимназическая учительница, близкий друг М. Волошина. Как приметы случайной образованности названы полный русско-французский словарь Макарова, популярная энтомология Фабра и пр.; как символ общей путаницы – Канниферштан (каннитферштан)– «не могу вас понять», голландские слова, которые герой стих. В. Жуковского «Две были и еще одна» принимает за имя человека.

ЕГИПЕТСКАЯ МАРКА. Повесть писалась в 1927 – начале 1928 гг., журнальная публикация – май 1928. Целью ОМ было проверить свою концепцию, изложенную в статье «Конец романа»: личность потеряла свое место в мире, биография больше не может быть скрепляющим стержнем романа, поступки определяются уже не психологией, а внешними обстоятельствами. Фабулы в «Египетской марке» почти нет. Действие занимает один день: (глава 1) портной отбирает у Парнока за неуплату сшитую для него визитку (полупарадная одежда – недлинный сюртук с закругленными полами), (2) Парнок в парикмахерской, (3) Парнок в прачечной, у него отбирают выглаженную для него рубашку, (4) Парнок у зубного врача, он пытается остановить самосуд, (5) он чувствует усталость и бессилие, (6) его дама уходит с соперником, (7) его визитку тоже уносят к сопернику, (8) он чувствует свое ничтожество, а соперник с торжеством уезжает в Москву. Эта нить событий едва прослеживается за все более густыми пластами авторских отступлений. В основе – тема маленького человека XIX в., который лишается самой дорогой вещи (как в «Шинели» Гоголя) и сталкивается с двойником-соперником, который без всякого права перехватывает у него все самое нужное в жизни, как в «Носе» Гоголя и «Двойнике» Достоевского (ср. гл. 8); Матушка, пожалей своего сына – цитата из гоголевских «Записок сумасшедшего», Ипполит в гл. 5 – из «Идиота» Достоевского (ч. 3), групповая фотография в гл. 5 – сотрудники «Современника», антагонисты Достоевского. Заглавие повести символично: имеются в виду египетские марки выпуска 1902 и 1906 гг., на которых при отпаривании исчезало изображение (указано О. Роненом): это небытие грозит и герою (ср. плач комара в гл. 8; комар как «египетский князь» – образ из «Похвалы комару» Державина). Так как ни герой, ни автор не являются организующими центрами материала, то окружающий мир рассыпается на мелкие изолированные осколки: «показ эпохи сквозь «птичий глаз», по выражению ОМ (ср. гл. 7).

Параллель герою, не нашедшему места в жизни, – А. Бозио (1824–1859), итальянская певица, певшая в Петербурге и умершая от простуды (о ней писал Некрасов, «О погоде», 4). Травиата, Розина, Церлина – название и персонажи опер Верди, Россини, Моцарта; пироскаф – пароход. ОМ анонсировал после «Египетской марки» повесть «Смерть Бозио»; не случайно отрывки о Бозио в «Египетской марке» взяты в кавычки. Как литературный предшественник героя, еще борющийся за место в жизни, упомянут Люсьен де Рюбампре из «Утраченных иллюзий» и «Блеска и нищеты куртизанок» Бальзака.

Время действия – лето 1917 г.; место – Петербург, но не те его места, что в «Шуме времени». О центре – между Миллионной, Адмиралтейством и Летним садом, – где вместо власти – лимонадное Временное правительство и где кариатиды Эрмитажа могли бы переписываться на бумаге верже (ср. «На полицейской бумаге верже…»), говорится с иронией; Дворцовая площадь – место для пародического разговора глухонемых («народ безмолвствует»); Эрмитаж – мрачно-фламандский, а поэту милее барбизонские (и, видимо, импрессионистические) пейзажи, тогда находившиеся в московских собраниях; в Эрмитаже ученые евнухи, и от них ускользает Юдифь Джорджоне. Мариинский театр, куда отправляется на балет соперник Парнока, – ватерпруфный, непромокаемый, потому что упирается задней стеной в канал; «государственный лед» в его балетах (гл. 5) – намек на К. Н. Леонтьева (см. выше). Местами топография нарочито спутана: фиванские сфинксы (гл. 2) стоят не перед университетом, а перед Академией художеств, а костел Гваренги (гл. 1) сконтаминирован из костела Св. Екатерины на Невском (упомянут в «Шуме времени») и Мальтийской капеллы зодчего Кваренги на Садовой.

Главные события происходят вокруг Фонтанки, которая как бы отделяет центр от остального города. Грязная, заставленная баржами, она иронически сравнивается со сниженными образами немецких русалок – ундины и Лорелеи (расчесывающей волосы гребнем). К северу от нее – нищий Апраксин рынок, раскольниковская Сенная площадь; это оттуда толпа ведет по широкой Гороховой жертву самосуда, чтобы утопить ее в Фонтанке, близ Малого театра («Суворинский», ныне Большой Драматический). Самосуды были обычным явлением в Петербурге 1917 г., особенно после попытки июльского восстания. Они сравниваются с шахсей-вахсей, ритуальным обрядом взаимобичевания персидских шиитов, который ОМ видел в Тифлисе. На Фонтанку выходят и Щербаков переулок, где погулял герой расправы, и цирк Чинизелли, где он бывал на политических митингах. Разночинские Садовая и Подьяческие лежат севернее Фонтанки, ближе к центру; Разъезжая, где поблизости жил Достоевский, – уже за Фонтанкой. Далее в повести упоминаются более отдаленные окраины Петербурга – Пески на востоке, Колпино и Средняя Рогатка на юге (609 николаевских верст – до Москвы). Сам Парнок живет на Каменноостровском проспекте, в новых северных кварталах, еще не обросших историей; в 1917 г. там жил сам ОМ.

Фамилия Парнок копирует фамилию В. Я. Парнаха (1891–1951), поэта-авангардиста парижской школы, музыканта, танцовщика и теоретика танца, соседа ОМ по Дому Герцена (сестра его, поэтесса, писала под псевдонимом С. Парнок); он был очень обижен введением своей фамилии в повесть. Бредовые «Самум», «Арабы» (гл. 6) – названия произведений В. Парнаха. Кроме того, герою приписаны несомненные автобиографические черты вкуса и поведения, кроме главной – способности к творчеству («Господи! Не сделай меня похожим на Парнока!..»). Он посетитель Общества ревнителей и любителей последнего слова («Общество ревнителей художественного слова» собиралось в 1910-х гг. в ред. журнала «Аполлон») и салона мадам Переплетник (прототипов которого было много). Он любитель музыки, но музыка парадоксально описывается не в звуковых образах, а в зрительных впечатлениях от партитур (гл. 5). Он мечтает скрыться с севера в Грецию драгоманом-переводчиком (А. Я. Гофман, с которым связываются эти надежды, – лицо реальное) – по примеру нимало на него не похожего могучего неврастеника К. Леонтьева (см. выше). Его безродность подчеркнута упоминанием тети Иоганны, комически ассоциируемой с правительницей Анной Леопольдовной и Бироном (XVIII в.).

Конец эпохи с ее устоявшимся бытом отмечен уже в эпиграфе трубой архангела о страшном суде. Милый Египет вещей (гл. 1) – хоронимых с покойниками, ср. «О природе слова». (Такой же хаос разрозненных вещей – Кокоревские склады на Лиговке, куда сдавалась мебель при переезде на дачу.) Время раскалывается на династии и столетия (гл. 1) – тоже как в Египте. Подчеркнута бессмысленность Египетского моста через Фонтанку (обрушился в 1905 г. и долго был предметом анекдотов) и Калинкина моста с его непонятным названием. Телефон к Прозерпине или к Персефоне – т. е. на тот свет.

Из бесчисленных предметов, отживших свой век, обращают на себя внимание мельница-шарманка, квадратная кофемолка с крутящейся ручкой; сливочное масло «звездочка» с узором на поверхности; марципанные куклы, фигурки из сладкого теста; буше, круглые пирожные; импортные из Китая кяхтинские чаи; сосуд фиоль с пиксафоном, дегтярным мылом для волос (иронически названо ледяное миро, священное масло); ламт-финолинка; мыло Ралле; пачули – крепкие вульгарные духи; коньки «Нурмис», не привязываемые, а привинчиваемые к башмакам; митенки, перчатки без пальцев, гамаши, теплые чулки до колен; кофейня Филиппова на углу Невского и Троицкой; общедоступная библиотека, кому Поль Бурже, кому Жорж: Оне, популярные писатели-натуралисты то с психологическим, то с социальным уклоном; учебная карта полушарий Ильина; портрет Сантос-Дюмона, первого в Европе авиатора (летал на самолете, 1906 г.). По поводу визитки и рубашек вспоминаются плотный ворсистый шевиот, черный блестящий люстрин, холщовый тонкий и крепкий мадеполам, тонкий бельевой хлопчатобумажный зефир. Американская дуэль-кукушка – когда противники, запертые в темной комнате, стреляются на голос, – была еще реальностью. Польские прачечные – по воспоминаниям Б. Лившица, ОМ умел в них за тройную цену получать выстиранную и выглаженную рубашку через час, что было важно «при скудости нашего гардероба». Варьятка – сумасшедшая. Столь инородный в этой прачечной Н. А. Бруни (1891–1937?) – лицо реальное, свидетель при крещении ОМ, брат художника Л. А. Бруни, рисовавшего ОМ, сам поэт, музыкант, во время войны – авиатор, чудом уцелевший в катастрофе и после этого ставший священником; «Концерт» в Palazzo Pitti – картина Джорджоне в флорентийской галерее – вспоминается оттого, что дед Н. А. Бруни был художником-классицистом, директором Академии художеств.

К концу повести всё тает (гл. 7), вспоминается умирающая черноволосая французская любовница – госпожа Бовари. Все больше места занимают личные воспоминания: когда соперник с дамой шли по Офицерской, но в цветочный магазин Эйлерса не заходили (гл. 6), то читатель «Шума времени» вспоминает, что на Офицерской ок. 1900 г. жили Мандельштамы. В повествование входят реальные знакомые Мандельштамов, непричастные к сюжету: Гешка (Г. Я.) Рабинович, страховой агент, друг молодости ОМ; тетя Вера Пергамент – родственница матери ОМ, пианистка; «просеменил Семен в просеминарий» – ходячая шутка о С. А. Венгерове (см. прим. к «Шуму времени»; он приходился дальним родственником ОМ по матери). На сновидения похожи финская езда таратаек от «ярей» до «ярей» (гл. 6) и русская езда карет по снегу в несуществующий город Малинов (где «не жизнь, а малина», гл. 8; ассоциации с «аптечной малиной», малину пили от жара). Но когда после этого ротмистр Кржижановский, приехав в Москву, останавливается в гостинице «Селект» на Малой Лубянке, то это рассчитано на немедленное читательское воспоминание, что через год здесь будет расположена ЧК.

ЧЕТВЕРТАЯ ПРОЗА («четвертая» – после «Шума времени» с «Феодосией», «Египетской марки» и «О поэзии»). Сочинялась в конце 1929 – начале 1930 г. Материалом послужил следующий ряд событий. В 1925–1929 гг. ОМ зарабатывал преимущественно переводами, работой срочной и плохо оплачиваемой. Частой практикой была редакторская переработка старых переводов; так, под редакцией ОМ и Б. Лившица с 1928 г. выходили собрания сочинений В. Скотта и Майн Рида, хотя соредакторы не знали английского языка и опирались на французские переводы и собственный вкус. Внимание обращалось не на точность, а на живость: «Педантическая сверка с подлинником отступает здесь на задний план перед несравненно более важной культурной задачей, чтобы каждая фраза звучала по-русски и в согласии с духом подлинника» (ОМ, письмо в ред. газеты «Вечерняя Москва», 12 декабря 1928 г.). В 1928 г. Мандельштаму была поручена такая переработка «Тиля Уленшпигеля» Ш. де Костера на основе переводов А. Т. Горнфельда (1915) и В. Н. Карякина (1916). Книга вышла в сентябре 1928 г.; по издательской оплошности на ней было написано «перевод О. Мандельштама». ОМ первый принес извинения А. Горнфельду и добился от издательства печатного признания ошибки. А. Г. Горнфельд (1867–1941), старый литератор и критик из народников, тем не менее, напечатал в «Красной газете» письмо о безнравственности такой перелицовочной практики (28 ноября). ОМ почувствовал себя оскорбленным и обвинил Горнфельда, «извратившего в печати весь мой писательский облик», в письме в «Вечернюю Москву» (12 декабря), а собственный взгляд на перестройку переводческой практики изложил в статье «Потоки халтуры» («Известия», 7 апреля 1929). Горнфельд промолчал, но известный фельетонист-конъюнктурщик Д. Заславский напечатал статью («Литературная газета», 7 мая), где передернутыми цитатами из Горнфельда обличал ОМ в том, что он сам виновник этих «потоков халтуры», а потом другую («Правда», 5 июля), где намекал, что вдобавок ОМ заставляет работать на себя безымянных переводчиков-«негров». Дело рассматривалось в Конфликтной комиссии Федерации объединений советских писателей (ФОСП); в декабре 1929 г. она выдала двусмысленное заключение, что фельетон Заславского был ошибкою, но моральная ответственность остается на Мандельштаме. Взбешенный ОМ написал «Открытое письмо советским писателям» (декабрь 1929 г.), во многом перекликающееся с «Четвертой прозой»: «Я ухожу из Федерации советских писателей, я запрещаю себе отныне быть писателем, потому что я морально ответственен за то, что делаете вы». На этот слой переживаний накладывается другой: с августа 1929 г., отлученный от переводного дела, ОМ поступает литературным сотрудником в газету «Московский комсомолец» (потом в «Вечернюю Москву»), ведет литературную страничку, печатает рецензии, переписывается с начинающими писателями. Он впервые соприкасается так близко изнутри с советской пропагандистской машиной, и это вызывает у него отвращение; весной 1930 г. эта работа прекращается. Наконец, все это вызывает у него воспоминание о случае в апреле – мае 1928 г., когда шестеро посторонних людей, сотрудников Общества взаимного кредита, попали под суд, и спасти их от расстрела ОМ смог только прямым обращением к Н. И. Бухарину: все остальные отвечали «А вам-то что?» (НЯМ).

Начало «Четвертой прозы» – о принципиальной невозможности декретного построения социализма («если бы граждане договорились построить Ренессанс, то вышло бы… в лучшем случае кафе «Ренессанс» – пересказ НЯМ) – было уничтожено в Воронеже. Сохранившийся текст начинается историей тщетных хлопот об арестованных сотрудниках Общества кредита: участниками этого были известный математик В. Ф. Каган (1869–1953), и однофамилец поэта, переводчик Исай Бенедиктович Мандельштам (1885–1954); потаж – суп, скупщики переводного барахла – видимо, Госиздат и изд. «Прибой». О Бухарине и его секретарше (А. П. Коротковой) далее упоминается в гл. 10; слово мрия на самом деле по-украински означает «мечта».