Чтение онлайн

– Вряд ли это так, – возразил я. – Ведь для своего воскресения она все подготовила в гробнице, вырубленной высоко в скале среди пустынных гор и со всем возможным тщанием спрятанной от мира. Такое уединенное место она выбрала, несомненно, потому, что хотела оградить себя от неприятных случайностей. А здесь, в другой стране и другой эпохе, в совершенно незнакомой обстановке, она, пребывая в смятении, может совершить ошибку и поступить с любым из вас… нас… так же, как поступила с другими в прошлом. Нам точно известно о девяти жертвах, погибших от ее руки или по ее наущению. При необходимости она может быть беспощадной.

Только позже, обдумывая этот наш разговор, я вдруг осознал, что уверенно говорил о царице Тере как о живом человеке, мыслящем и чувствующем. Начинал я разговор с опасением, как бы мистер Трелони не раздражился на меня, но он, к моему приятному удивлению, отвечал мне с благодушной улыбкой:

– В чем-то вы правы, друг мой. Несомненно, царица рассчитывала на полное уединение, и, конечно же, было бы лучше, если бы свой эксперимент она провела в условиях, которые сама же подготовила. Но подумайте – ведь это стало невозможным, как только голландский исследователь проник в ее гробницу. Я здесь совершенно ни при чем. К этому событию я никоим образом не причастен, хотя именно оно и заставило меня пуститься на поиски усыпальницы. Заметьте, я ни в коем случае не хочу сказать, что на месте ван Хайна поступил бы иначе. Я вошел в гробницу, движимый любопытством, и забрал оттуда все, что сумел, движимый жаждой стяжательства, свойственной любому коллекционеру. Но не забывайте также, что тогда я не знал о намерении царицы восстать из мертвых и понятия не имел о том, сколь основательно она подготовилась к своему воскресению. Все это я понял гораздо позже, но когда понял – сделал все от меня зависящее, чтобы ее воля исполнилась. Я боюсь единственно того, что мог неверно истолковать какие-то из ее зашифрованных указаний или упустить из виду что-то важное. Но в одном я уверен: я сделал все, что мог и считал нужным, и не сделал ничего такого, что противоречило бы намерениям царицы Теры. Я страстно хочу, чтобы ее великий эксперимент завершился успехом. Для этого я не жалел ни сил, ни времени, ни денег, ни… себя самого. Я преодолевал все трудности и шел навстречу любым опасностям. Все мои умственные способности, все мои знания и опыт, все мои усилия были и будут посвящены этой цели, покуда мы либо не выиграем, либо не проиграем огромную ставку, которую сделали.

– Ставку? – повторил я. – А что стоит на кону? Воскресение и новая жизнь женщины? Доказательство, что воскрешение возможно осуществить с помощью магии, научного знания или некой силы, в настоящее время неизвестной человечеству?

И тогда мистер Трелони поведал нам о своих сокровенных надеждах, о которых если и упоминал прежде, то лишь вскользь. Я уже слышал от Корбека, что он обладает натурой страстной и пылкой, но никогда прежде не видел никаких подтверждений этому, если не считать того раза, когда Маргарет произнесла вдохновенную речь о чаяниях царицы Теры – с пламенной горячностью, возможно отчасти объяснявшейся наследственностью. Но сейчас, когда из уст мистера Трелони слова полились потоком, сметавшим на своем пути всякую супротивную мысль, я посмотрел на него новыми глазами.

– «Жизнь женщины»! Да что такое жизнь женщины в сравнении с нашей целью! Ведь мы уже подвергаем опасности жизнь женщины – самую дорогую для меня жизнь, и с каждым часом становящуюся мне все дороже. А равно подвергаем опасности и жизни четырех мужчин – вашу, мою и двух наших товарищей, заслуживших совершенное наше доверие. «Доказательство, что воскрешение возможно»! Поистине великая цель, особенно в наш век науки и скептицизма, порожденного научным знанием. Но жизнь и воскрешение – лишь крупицы необъятного знания, что откроется нам в случае успеха великого эксперимента. Только вообразите, какой переворот произойдет в мире мысли, истинном мире человеческого прогресса, который есть дорога к звездам, itur ad astra[5] древних, если из незапамятного прошлого явится некто способный передать нам сокровища мудрости, хранившиеся в Александрийской библиотеке и погибшие во всепожирающем огне пожара! Тогда мы сможем не только правильно переписать историю и постичь самые основы и истоки наук, но также ступить на стезю познания забытых искусств, забытых учений, забытых практик, которая в конечном счете приведет нас к полному их возрождению. Да ведь эта женщина сможет рассказать нам, каким был мир до так называемого «Великого потопа», объяснить происхождение этого удивительного грандиозного мифа, поведать о событиях, которые мы сегодня считаем доисторическими, но которые в эпоху, предшествовавшую временам Патриархов, были просто сюжетами старинных преданий! Но и это еще не все. Нет, это еще даже не начало! Если история этой женщины и впрямь такова, как мы предполагаем или с уверенностью полагаем; если она и впрямь обладает такими способностями, как мы думаем, и они полностью восстановятся – тогда мы обретем знание, лежащее далеко за пределами опыта современного человечества, далеко за пределами разумения смертных, ныне живущих. Если воскресение произойдет, сможем ли мы сомневаться в древнем знании, древней магии, древней вере? Тогда нам придется признать, что Ка великой и многоученой царицы за долгое время своих межзвездных странствий постигло тайны не только земные, но и потусторонние. Эта женщина еще при жизни добровольно легла в могилу и спустя месяц вышла из нее, как нам известно из письмен в гробнице. И она сознательно решила умереть молодой, дабы по своем возрождении в другой эпохе, после бесконечно долгого забытья, восстать из могилы в блистательном расцвете молодости и сил. У нас уже есть доказательства того, что, хотя ее физическое тело терпеливо пребывало во сне на протяжении многих столетий, ее разум всегда бодрствовал, решимость ни на миг не ослабевала, воля оставалась несокрушимой и, самое главное, память нисколько не пострадала. Ах какие перспективы откроются с появлением среди нас такого человека! Человека, история которого началась задолго до того, как была написана Библия и сложился пантеон греческих богов; который может связать Прошлое и Настоящее, Землю и Небо и поведать нам тайны Неведомого – тайны Древнего мира в его юную пору и запредельных миров, нам неизвестных!

Мистер Трелони умолк, почти выбившись из сил. Еще в самом начале, когда он сказал, сколь дорога ему дочь, Маргарет крепко сжала его руку и не отпускала, пока он не закончил. Но в лице ее произошла перемена, какую я не раз уже наблюдал в последнее время: подлинная ее сущность словно исчезла, вытесненная иной сущностью, и у меня опять возникло едва уловимое ощущение, что мы с Маргарет отдаляемся друг от друга. Мистер Трелони, увлеченный своей страстной речью, ничего не заметил, а когда замолчал, его дочь тотчас снова стала самой собой. Ее ясные глаза заблестели еще ярче от подступивших слез, и она, всем своим видом выражая нежную любовь и восхищение, склонилась и поцеловала руку отца, а затем заговорила, переведя взгляд на меня:

– Малкольм, вы говорили о смертях, в которых повинна бедная царица, хотя вернее было бы сказать – «безрассудство самих жертв, вмешавшихся в ее планы и расстроивших ее намерения». Не кажется ли вам, что вы к ней несправедливы, когда выдвигаете подобные обвинения? Кто поступил бы иначе на ее месте? Ведь она боролась за свою жизнь! И даже больше того – за жизнь, за любовь, за все поразительные возможности, что ждали ее в туманном будущем в неведомом мире севера, возбуждавшем в ней столь пленительные надежды! Ужели вы не понимаете, что царица Тера – со всеми знаниями своего времени, со всей неукротимой силой своей мощной натуры – надеялась наконец-то в полной мере воплотить самые возвышенные стремления своей души? Использовать для покорения неизвестных миров и во благо своего народа все, что открыли ей сон, смерть и время? И великий сей замысел могла в одночасье разрушить безжалостная рука грабителя или убийцы! Разве вы в таких обстоятельствах не предприняли бы любые шаги, лишь бы устранить помехи на пути к своей заветной цели, особенно если бы понимали, что год от года ваши способности только возрастают? Не думаете же вы, что разум царицы бездействовал в течение томительных веков, когда душа ее вольно странствовала от одного мира к другому среди бескрайних звездных просторов? И что звезды, в несметном своем множестве и безграничном разнообразии, не открыли ей новых знаний о Вселенной, какие непрестанно открывали нам с тех пор, как мы последовали славной стезей, которую проложили для нас царица и ее соплеменники, когда возносились своим окрыленным воображением к ночным светилам?

Маргарет умолкла. Она тоже была до крайности взволнована, и по щекам ее струились слезы. Сам я был тронут так, что никакими словами этого не передать. Вот она, моя настоящая Маргарет! От одной мысли, что она здесь, рядом, сердце мое восторженно забилось. Безмерная моя радость придала мне смелости, и теперь я решился сделать то, о чем еще минуту назад даже не помышлял: обратить внимание мистера Трелони на странную двойственность, проявлявшуюся в его дочери. Взяв руку Маргарет в свои и поцеловав, я с чувством произнес:

– Воистину, сэр, ваша дочь не могла бы высказаться более убедительно, даже если бы в нее вселился дух самой царицы Теры, воодушевив ее и подсказав нужные мысли!

Последовавший ответ просто ошеломил меня. Он свидетельствовал о том, что мистер Трелони рассуждал точно так же, как я, и пришел к такому же выводу.

– И что, если так и было… так и есть! Я прекрасно знаю, что в ней живет дух ее матери. И коли к нему прибавился еще и дух великой и удивительной царицы, Маргарет ничего не потеряет в моих глазах, но лишь станет мне вдвое дороже! Не бойтесь за нее, Малкольм Росс. По крайней мере, не бойтесь больше, чем за любого из нас!

Маргарет подхватила разговор столь быстро, что, казалось, не прервала отца, а просто продолжила начатую им фразу:

– Не бойтесь за меня, Малкольм. Царица Тера все знает и не причинит нам никакого вреда. Я знаю это! Знаю так же верно, как и то, что люблю вас всем сердцем и душой!

Что-то в ее голосе показалось мне странным, и я пристально взглянул ей в глаза – ясные и чистые, но прятавшие в глубине своей потаенную мысль, как глаза льва в клетке.

Потом в комнату вошли доктор Винчестер и мистер Корбек, и разговор принял иное направление.

Глава 19

Ка

Спать мы легли рано. Завтра предстояла хлопотная ночь, и мистер Трелони посчитал, что всем нам следует подкрепить силы как можно более продолжительным сном. Да и в течение дня предстоит немало потрудиться: нужно будет завершить последние приготовления к великому эксперименту, дабы он не сорвался из-за какого-нибудь досадного упущения. Разумеется, мы позаботились о том, чтобы при необходимости вызвать помощь из деревни, но мне кажется, ни у кого из нас не было дурного предчувствия. Во всяком случае, мы уверенно полагали, что опасность жестокого нападения, какого приходилось остерегаться в Лондоне во время длительного транса мистера Трелони, нам уже не грозит.

Что касается меня, я испытывал странное облегчение. Я согласился с доводом мистера Трелони, что, если царица Тера и впрямь такова, какой мы ее себе представляем (теперь уже без тени сомнения), она не станет нам противодействовать, ибо мы в точности выполняем все ее желания. На душе у меня стало спокойно – гораздо спокойнее, чем я считал возможным еще недавно, – но я никак не мог избавиться от других неприятных мыслей. В первую очередь меня по-прежнему волновало странное состояние Маргарет. Если в ней и правда попеременно пребывают две разные личности, что будет, когда они сольются в одну? Я напряженно обдумывал этот вопрос снова и снова, пока тревога моя не возросла до того, что я чуть не начал вскрикивать от нервного напряжения. Меня нимало не утешала мысль, что саму Маргарет такое положение дел вполне устраивает и ее отец тоже ничего не имеет против. Любовь, в конце концов, чувство эгоистичное, и она отбрасывает черную тень на все, что сама же и заслоняет от света. Мне чудилось, будто я слышу, как стрелки часов движутся по циферблату, круг за кругом. Ни на миг не отвлекаясь от своих тяжких раздумий, я наблюдал, как ночная тьма постепенно превращается в полумрак, полумрак сменяется бледной предрассветной мглой, а та рассеивается в первых лучах зари. Наконец, когда приличия уже позволяли встать без боязни потревожить сон других, я поднялся и на цыпочках прошел по коридору, проверяя, все ли в порядке: мы договорились оставить двери наших комнат приоткрытыми, чтобы любой шум, раздавшийся в какой-либо из них, был отчетливо слышен во всех прочих.