Чтение онлайн

Вот, по-моему, как дело было. Конечно, я на своём толковании не настаиваю и грех на душу беру, что чудо обсуждаю — прости меня, Господи! Но только если это толкование принять, то многое в соловецкой истории проясняется — и то, отчего тут тюрьма с ранних времён, и то, отчего ныне, когда обитель расхитили, одна тюрьма и осталась.

Казалось бы, за какие грехи такая кара, как обители разорение и нынешнее состояние? Ведь святая была обитель, крепость веры святорусской, всем православным народом почитаемая. Стекались сюда со всей Руси великой богомольцы многотрудными путями, на чудесную обитель и чудесный остров взглянуть, чудотворным мощам поклониться. И не замечалось как-то, что рядом, за стенкой, в святом монастыре люди мучаются. Времена были уж больно суровые. Казалось это в порядке вещей, да и не все знали. (А многим ли суровее, если задуматься, ведь и нынешним гражданам на воле кажется в порядке вещей, что мы здесь находимся, да и не все знают.) Но всё ж тогда вера была неколебимо-крепкой, а вот это — острог в святой обители — её подтачивало, аки ржа железо.

Последуем, однако, дальше в истории нашей.

Другим чудом было видение преподобному Зосиме чудесной церкви на том месте, где был им заложен монастырь. Понятно, зачатие святой обители не могло состояться без Промысла. Было и другое чудо. Дал Зосима святую просфору каргопольским гостям, а те по небрежности своей ту просфору обронили. Откуда ни возьмись подбежала собака и хотела ту просфору проглотить, но вспыхнула просфора страшным огнём и опалила собаку. На месте сего чуда поставлен тогда же крест, а позже часовня (из нашей камеры видно).

Чудо сие не столь просто. Откуда собака взялась? — не было псов на острове. Ни псов, ни кошек спокон веку на острове не держали, чтоб псы, рыская, зверушек не тревожили, а кошки — птиц, оттого-то и жили в лесах ручные лисы, а в монастыре — ручные чайки. А пёс-то кто? Известно, кто в псином обличии является! Предупреждал враг ранее святого Савватия, а теперь хотел на святыню покуситься. Удалось бы ему ту просфору проглотить — враз бы конец пришёл святому делу. Да велика была святость преподобного отца нашего Зосимы, и сгорел враг в святом огне. Побеждён был враг, и началось святой обители устроение и цветение.

Расцвет и украшение ей было уготовлено в игуменство святого Филиппа. О Филиппе-митрополите, что не боялся Грозному царю печаловаться о невинно загубленных, все вы слышали. Боярин он был знатный, из рода Колычевых, государственного ума муж, а его происками недоброжелателей загнали в самый дальний монастырь. Но не смутился он и шёл твёрдым монашеским путём и по прошествии десяти лет возведён был в игумены. Тут-то монах-боярин развернулся! Двадцати лет не прошло — и на месте деревянного монастырька воздвигся каменный исполин, а там, где преподобному Зосиме чудесная церковь воссияла, светел и высок вознёсся храм Преображения Господня и трапезная палата красоты невиданной.

Исполнен был завет преподобного Зосимы, ликовали в небесах святые угодники, но и враг не дремал. Отозван был Филипп на митрополичий престол и твёрдым словом своим навлёк на себя государеву немилость. Чтоб обвинить его (как и нас, грешных, многих), лжесвидетели понадобились. Нашлись такие, и где — в той же обители, что благоустроилась филипповыми трудами! Видно, не отступал от неё враг — новый игумен соловецкий страха ради Филиппа оговорил. А дальше, сами понимаете — подвалы, только не Лубянки тогдашней, а Тверского Отроча монастыря. Да недолго пробыл там страдалец, ворвался как-то в честной монастырь в зверском облике лютый кромешник Малюта собачий сын Скуратов и на молитве удавил страдальца.

Я дела людские так понимаю: за всякое зло следует воздаяние. Так и с царством-государством: за зло правителей народ расплачивается. Говорят, государь грозный Иван Васильевич гордого ума был, и письма его вроде бы не дураком написаны, но что ж он со святой Русью натворил — враг ей того ни один не желал! Мало того, что казнил, головы срубал, в котлах живьём варил. Разделил своё царство пополам, над земщиной посадил касимовского царька Симеона Бекбулатовича с титулом «государя всея Руси» (недолго поцарствовал, сердешный, поигрался с ним грозный царь и сюда, на Соловки), а опричнину отдал на поток и разгул опричникам-кромешникам — в дома врываться, девиц насильничать, Божьи церкви грабить. Стоном стонала матушка-Русь от невиданного бесчинства, татарвы поганой хуже… Или мне послышалось, простонал кто-то? Да… Шатнулись устои народные, вышла злая сила самозваная. Смута началась. Качнулась Русь, но устояла — вера была велика, она спасла. Обложили воры-иноземцы святыню общерусскую, обитель Сергиеву, да взять не смогли, не допустил того Господь молитвами святых заступников. О той памятной осаде сочинение написано троицким келарем Авраамием Голицыным, соловецким постриженником, он же в старости прибыл на остров скончать свой век, надгробье его у собора все видели.

Так получилось, что с древней, да и с новой историей нашей судьба соловецкая крепкими узелками сплетена. Вот и Никон-патриарх анзерским монахом был (ты не плюйся, дедушка, скажу и об отцех и страдальцех соловецких). Учеником преподобного Елеазара был. Трое их у преподобного было: Никодим, Никифор-праведный и Никон. «Ника» — си есть «победа»… Я к чему это? Так, ни к чему, заговариваюсь с голодухи… Подвизался же Елеазар в игуменство кроткого Иринарха, також сопричисленного к лику святых. Был знаменит тогда старец Александр Булатников, соловецкий постриженник, — сменивший троицкого келаря Авраамия Палицына, поменялись местами, так сказать… Что-то голова кругом идёт, мысли уплывают… Я сейчас, отдохну… Что это? Неужто одеколон? Дай ещё хлебну! Ай да блатняги, сквозь землю достанут, потому происходит слово «блатной» от слова «блат» (а по-твоему наоборот?)…

Вернёмся к истории соловецкой. Елеазар преподобный дивным даром прозорливости обладал. Будучи вызван в Москву, предрёк царю Михаилу рождение сына Алексея, что и сбылось. Есть предание, будто предрёк Елеазар своему ученику Никону, иеромонаху тогда, что высоко он взлетит, но будет от его гордыни церкви великий урон.

На Соловках же обретался и Арсений Грек, книжный справщик, Никонов поднатчик. Греком прозывался, а сам иудей. Несколько раз веру менял, прибыл на Русь с иерусалимским патриархом и остался. Для укрепления в благочестии отправлен на послушание был к соловецким старцам. Старцы его коварство прозрели и засадили в темницу. Когда приехал на Соловки Никон, митрополит уже, за мощами святого Филиппа, зашёл он в узилище, а Арсений как закричит: «Исполать тебе, патриарх всея Руси!» — так и освободился. Замечено, что властолюбцы льстецам благоволят…

Вот какой исторический узелок на Соловках завязался!

Одно замечу: исторические события, они у всех на виду, иное дело чудотворство. Если правду сказать, не столь уж обильно соловецкое летописание на чудеса. Были они, и тогда особенно, когда святость была велика. Так, святым игуменом Филиппом обретена бысть в хлебне явленная икона Богоматери Тихвинской, названная «Хлебенная». При нём же на сосне близ Сосновой губы обретена також явленная икона Корсунской Божьей Матери, названная «Сосновская»… Гоняли нас недавно в Сосновскую губу, часовенка там есть разрушенная, икон, понятно, никаких нет, осталась старая надпись, гласящая: «Кроме преподобных отец в святой Соловецкой чудотворной обители, нетлением святых многоцелебных мощей своих прославленных, многие известны единому только Богу…» Были, значит, и другие чудеса, были и святые люди, великие подвижники, но подвиг свой совершали не громко, в тиши и трудах. Никогда не прерывалось соловецкое чудотворство, да тайну его отцы унесли с собой. А в истории соловецкой не всё ладно выглядит. Развязался узелок-то!

Монахи забунтовали при Тишайшем царе Алексее Михайловиче. Весь монастырь в раскол ударился. Не по злому умыслу монахи засомневались, а от великой крепости веры. Крепки в вере были отцы соловецкие, никакими указами нельзя было их поколебать, и за веру, как считали её истинной, готовы были стоять насмерть и кончину мученическую принять.

Сам я человек православный, церковный, а раскольников-староверов уважаю. Братья они наши, история нас разделила, много обоюдных обид было, да все они отошли и забылись перед накатом безверия. Теперь-то мы одинаковые, все вместе страдаем. Вот дедушка, печорский старовер, что ж он, не христианин? Ещё какой христианин! Какими и нам быть следует. Мы убиваемся в скорби, а он радуется: «Радуюсь, — говорит, — детушки, что и мне за Христа пострадать довелось!» Вот как! Великой непоколебимости люди. Семь лет соловецких страдальцев воевали, ничего поделать не могли, и кто знает, чем кончилось бы, кабы не нашёлся средь монахов Иуда некий (Феоктист его имя — помнятся почему-то имена подлецов!), провёл он царских стрельцов тайным ходом. И что было тогда! Как крошили монахов саблями, как к конским хвостам привязывали и по отоку волочили, как живьём в прорубях морозили, как грабили честной монастырь, золотые ризы срывали, иконы бесчестили — не пересказать. Всех монахов перебили, новых населили.

Да только после злого сего побоища повредилось что-то в монастыре, изъян некий внутренний возник, а в изъян проник грех. Нехорошая слава ославила монастырь — учредили при нём тюрьму. В двух местах на Руси были монастыри-тюрьмы: здесь да в Спас-Ефимьевом в Суздале. Там и теперь изоляторы. Заметьте, где прежде были тюрьмы, там они и остались. Злое к злому тянется. Прежде Соловками пугали, и ныне, только в тыщу раз пострашнее. На кровавом месте кровавая жатва произрастает. Так и Лубянка-то нынешняя, говорят, на том месте стоит, где прежде пытальный приказ был, — кровь кровь притягивает. Грех к греху тянется, а святость к святости.