Чтение онлайн

Бывали и другие заметные личности, всех не упомню, вернёмся лучше к чудотворству соловецкому.

Сказал я, что затихло оно, в сокровенные глубины ушло, так оно и было, подвиг дедушки Петра тому подтверждение. Но было одно чудо великое и явное, показало оно, что не покинула святую обитель милость Божья и что крепко заступничество её угодников перед Господом. В Крымскую войну это было, когда англичанин бомбардировал Соловки. Слышали вы об этом и знаете, что никто в монастыре не пострадал из народу, и даже ни единой птицы-чайки, что на башнях гнездились, на стенах и прямо средь двора, не тронуло. Вы говорите, стрелял англичанин плохо, да и не стрелял, а так, пугал. Однако двор монастырский весь осколками засыпало и здания повредило, а с людей, сколько их укрывалось, ни единого волоска не сорвало, а с птичьих стай ни пёрышка! Это как объяснить? Случайность? А чудо, оно ведь тоже не часто…

Крепко палил англичанин, а под огнём сокрушительным шёл по стенам крёстный ход с молебном и пением. Только минует ход — на этом месте бомба рвётся. А ход дальше идёт, поёт «Святый Боже, святый крепкий…». Это ли не чудо? А бывало и так, что старцев, по слабости в кельях оставшихся, поднимал тайный голос и велел из кельи выйти, и только выходил старец, как врывался в келью губительный снаряд. Много подобных «случайностей», по-вашему, было. Последним выстрелом пробило образ Знамения Божьей Матери на паперти Преображенского собора. Угодно было Божьей Матери принять вражеские осколки в свой образ в память о чудесном событии, а людей покрыть незримым покровом.

Чудо это было, и чудо невиданное. Однако, если призадуматься, смысл его найти можно. Ведь Русь наша — со стороны взглянуть тому же англичанину: страна неправедная, несогласная, обиженная, грязная, народишку жизни вовсе нет, укатали его, замотали, по лагерям-острогам затаскали, и вдруг — война! И откуда — неведомо — подымается сила грозная, могучая и одолевает недругов. Униженная, истерзанная, измордованная — вся в бой идёт. Велико это слово — Русь подымается! И уже не прежний несчастный народ — народ великий встаёт, размахивается удалая сила богатырская, и откатывается враг вспять. Не так ли бывало и будет ещё? Ведь если завтра война, как в глупой песне поётся, позови нас всех, узников обиженных, на войну, неужели отступимся? До смерти биться будем, все обиды забудем, потому что мы — люди русские, великой стойкости люди! Россия нам всех обид выше! А вернись мы с войны, ведь нас в те же лагеря упрячут… Вот ведь Русь какая: опасность её сплачивает, даны ей взлёты великие, тихие течения жизни не для неё. Страдать так страдать, воевать так воевать!

Вот о чём военное чудо соловецкое свидетельствует: Русь в военном испытании преображается и очищается. Верно, не любит русский человек воевать, самый миролюбивый он, а только в войнах и велика была Русь…

Вернёмся, однако, к дальнейшей истории соловецкой. Хоть и великое чудо было явлено, а тюрьма-то соловецкая оставалась… Ссылали на Соловки и государственных преступников, и дерзких богохульников, да потом оказалось — не тех ссылали. Те-то книжечки да статейки писали, за границей укрывались, в колокола звонили, и пошли по Руси совсем иные мнения. Сначала мнения, а потом и взаправдошные революционеры появились. Власти против них свирепствуют — кого в Сибирь, а кого и на Соловки. И вот попал один такой в здешнюю тюрьму. Другой народ-то пошёл, озлобленный, эти-то смиряться не хотят. Не они начальства, а начальство их боится. Тот-то голубчик, Потапов его фамилия, и в Бога не верил, и над святым обрядом смеялся. А порядок такой был — по великим праздникам выводить всех узников к причастию и пастырскому благословению. Вот и революционера этого — от исповеди и причастия он, конечно, отказался — подводят под архимандритово благословение. Владыко ему руку для лобзания подставляет, а он… А он — такое только в романах Фёдора Михайловича Достоевского прочтёшь — он вместо того, чтоб к пастырской руке приложиться, архимандрита наотмашь — по морде!

Вот как! Святотатство великое на благословляющего пастыря руку поднять и нет дерзновенному прощения. А Дом Божий не святотатственно в узилище обращать? По Христову ли завету одной рукой людей мучить, другой благословлять? Сколько веков оскверняли обитель спасения, мудрено ли, что взбунтовалось сердце человеческое? Человека того я по-человечески понять могу, но как христианин поступок его дерзкий отвергаю и проклинаю.

За прежнее осквернение обители поплатился неповинный пастырь от злобной руки. Архимандрит-то тот пострадавший, Мелетий, человек был хороший, добрый, учёный, про Соловецкий монастырь книгу написал — а его тот непутёвый — по морде! Вот чем дело кончилось — давно бы тюрьму следовало упразднить и со всем злом покончить. Да не умеют так у нас на Руси, только зря народ озлобляют. Самодержавной-то власти давно бы следовало пойти на перемены, а довели до революции. А чем Государь Император Николай Александрович был плох? Довелось мне его видеть средь народа на трёхсотлетнем торжестве. Собой невысок, щупловат, простого вида и лицо доброе. Ну царица-немка, та из себя корчила, высокая такая, лицо брезгливое, народ свой не понимала и Государя от добрых дел отговаривала. Ему бы, Государю, лучших людей к себе приблизить, а он отдалял их царицыными происками да Гришки Распутного наваждением. А наследник, цесаревич Алексей, мальчик такой нежненький, в матроске, уж и красив! — личико ангельское, а как взглянул я на него, так меня в сердце ударило — не жилец он! — хорош слишком, не для нашего злобного мира. А дочки-цесаревны в белых платьицах — чистые голубицы, писаные красавицы, до того красивы! — и опять меня в сердце ударило — не здесь им быть, не мужниными жёнами, нет для них таких заморских королевичей-царевичей, во всей чистоте девственной сидеть им меж ангелами, да там восседают ныне, невинно убиенные… Нет, какой я монархист, всё то прошло и прежней России не бывать. А знаешь, когда императорская фамилия из Кремля выходила под благовест колокольный и толпа вопила коленопреклоненно, думалось: «Вот, жива ещё Русь!» Да нет, не выжила…

К тому я царский дом вспомнил, что зло злом отзывается и всегда на неповинных вымещается. Не так ли в нашей революции было? Не отыгралась ли на невинных наследниках прошлого зла вековая злость народная? На старое зло вышло новое зло. Знаем мы, не победить зло злом, но месть соблазнительна, насладительна. Один самоволец на пастыря духовного руку поднял, другой на самого Государя, третий деток стреляет, и уже никому ничего не жалко — бей, круши, кроши, что тыщу лет копилось, всё дозволено. Вот так, одно за одно, а в итоге мы на Соловках очутились…

Та пощёчина дерзновенная в соловецкой истории звонко прозвучала — что бомба взорвалась, и рухнула от удара старая темница соловецкая. Да ненадолго… И теперь бей хоть кого из начальства по мордам — не поможет.

Когда же зло соловецкое кончится? Не знаю, но думаю — скоро. Что победит его? Чудотворство! Много злого в истории соловецкой было, но и другое было — святость. Вот она-то всё победит и всё спасёт. Заглохло было соловецкое чудотворство, а вот снова оно началось. Потревоженные души соловецких угодников нам и мучителям нашим являются. Неспроста всё это, что-то будет. Твёрдо не знаю, но предчувствую, что нами, последними узниками, история соловецкая и кончится.

СКАЗКА О ЗЛОБНОМ МАЛЮТКЕ СОЛОВЕЦКОМ

В некоем царстве, тридевятом государстве…

Сказку сегодня вам сплету. Сказывал я их когда-то охотно, очень меня за них сидельцы любили. Оттого и непутёвый я такой, как птица Божия, чем напитаться, не думаю, сплету что-нибудь, вот и накормят и рюмашку поднесут в трактирной компании. За дурость свою и непутёвое житие ныне и страдаю. Известно, за что прежде нашего брата на Соловки ссылали — за «дурость», «предерзостные речи» и «неправедное житие». Эх, дурость наша… Ничего со своим языком поделать не могу, знай мелет. Я бы и здесь много сказок вам насочинял, да вохра дерётся очень сильно и сыры казематы соловецкие…

Так вот: в некоем царстве, тридевятом государстве жил-был не царь, не царевич, не король, не королевич, а властитель страшный и ужасный, ну вроде того Пахана Великого, блатного народца повелителя, которому я сказки сочинял. Говорят, что блатные — не люди, а посмотришь на людей — чем не блатные? Али жизнь так приблатнилась? — уж и не знаю… И был у того могучего и ужасного властелина некий верный слуга, Личарда, как, скажем, у грозного царя Ивана был Малюта, собачий сын Скуратов, или как, скажем, у нашего Пахана блатного были свои собаки и шакалки. Смотришь: сегодня он возле него увивается, огоньку к папироске подносит, по-собачьи в глаза заглядывает, потом и собинным другом себя засчитает. «Мы с тобой, Костенька…» — этак-то ласково выводит. На другой день посмотришь — завонял тот шакалка…

Вот и у нашего ужасного властелина был такой верный слуга по опричному делу. Что Пахан ему приказывает, то и делает, всех казнит, никого не милует. Прозвище же имел Ежовые рукавички. Гаденький он с виду прегаденький и столь мелкого росту, что свободно соплёй перешибёшь, вроде карлика или лилипута, только те безобидно в цирке представляются, а этот на большой государственной арене. Властелин-то его за то выделил, что сам был мелкого роста, а тот, рукавичный, ещё мельче. Мелкие люди у власти самые злобные, свою Богом обиженность на других вымещают. И что тот, ёж его малютку, с тем царством-государством натворил — ни в сказке сказать, ни пером описать, да вы это и сами, слушатели мои, по себе знаете, всех он поскрёб своими рукавичками…

Стало быть, был Малюта, стал Малютка. Скоро сказка сказывается, ещё скорее злое дело делается. Всё, что ему Ужасный Господин приказал, всё Малютка выполнил и, как ныне говорят, перевыполнил и столь великой гордости обуялся, что почитать себя стал за первого друга своего повелителя. Да не учёл кой-чего. Злобой враг наш сверх меры его наградил, а умишком обделил. Не смекнул он, что Властелин его инородец и другом его собинным должен быть инородец, а когда заметил супротивника, поздно уже было. Нашептал тот на своём наречии в уши Властелину, и канул Малютка бесследно.