Чтение онлайн

Мама чуть покраснела и кивнула.

– Все билеты на выставку распроданы на неделю вперед, - сказал дядя Андрей, обращаясь к Вере.
– Музей не поскупился на рекламу, да и Египет сейчас в большой моде. Ретур-д'ежипт. Если вы соберетесь посетить экспозицию сегодня - а она того стоит - попросите кого-нибудь из вахтеров пригласить меня, я вас проведу. Сэр Бенедикт будет в восторге - he just can't get enough of meeting different letum-ke.

Андрей потер переносицу меж прямых темных бровей.

– Пардон, мысленно уже там. Прощайте до вечера. Вера, очень приятно познакомиться. Маша, с днем рождения.

Он вышел в прихожую, папа пошел его проводить. Ленмиха внесла большой серебряный поднос с чаем, пирожными, свежими маленькими блинчиками, вареньем.

– Что, уже ушел Андрюша?
– разочарованно спросила она.

Вера подошла, взяла у нее поднос, улыбнулась.

– Он ушел, но мы за него всё съедим, - сказала она.
– Маше нужно срочно чаю, вон она какая бледная отчего-то.

Маша пожала плечами - как такому прекраснодушному человеку, как Вера, можно объяснить интенсивную, до дрожи, неприязнь к незнакомцу, к тому же оказавшемуся маминым сводным братом? Она тяжело вздохнула и утащила с подноса блинчик.

В подвале охотничьего клуба "Северянин" было большое, прекрасно оборудованное и освещенное стрельбище. Вячеслав Терехов охотиться не любил, в клуб ездил ради пары друзей да очень вкусных ужинов дважды в год - перед открытием основного охотничьего сезона и после закрытия. Ну и конечно, ради стрельбища. Здесь радость от того, как точно ты кладешь пулю в мишень, а за ней другую и третью, не омрачалась криком и смертным удивлением невинных животных. А горела чище и веселее от того, как ловко, прищурившись и закусив губу, лепит пули прямо в центр мишени поначалу восьмилетняя, а теперь уже и взрослая восемнадцатилетняя Машенька.

Револьверы были - сказка! С двух рук Маша стреляла не так давно, года два. Грех было не приспособить к любимому спорту свою необычную обоерукость - разницы между правой и левой рукой Маша совсем не чувствовала, и рисовать могла любой, и вышивать. Правда обе эти вещи у нее получались обеими руками одинаково плохо, не была она рождена для рукоделий. Зато на фортепьяно играла очень прилично, на гитаре с любой руки и стрельба, опять же... Маша глубоко вдохнула, открыла глаза - перед нею было три мишени - и влепила по четыре пули с каждой руки в две крайних, и по четыре, кучно - в центральную.

Машин старый инструктор по стрельбе, курносый и краснолицый герр Мутт, рекомендовал для улучшения результата представлять в центре мишени объект своей неприязни или ненависти. Маша много раз мысленно так стреляла в банку черных лакричных леденцов. Маме они очень нравились, она пыталась и Машу ими побаловать, но она, тогда еще ребенок, даже разрыдалась от ужасного вкуса. Ей казалось - ничего гаже она еще в жизни во рту не держала.

– Я отстрелялся, - сказал папа, подходя и кладя ей руку на плечо.
– Пойдем наверх, дочка, или ты еще не наигралась?

– Еще пару раундов, - попросила Маша.
– Ты иди, я сама управлюсь. Закажи мне лимонаду, пожалуйста, и пирожное заварное. Или два.

– Целую вазочку?
– спросил папа, смеясь.

– Ага.

Маша перезарядила револьверы.

Закрыла глаза, сосредоточилась. Открыла, представила по центру средней мишени медальные, резные черты Андрея Михайловича - темные глаза под прямыми бровями, высокие скулы, крупный подбородок. И вдруг не смогла нажать на курок, испугалась до дрожи, опустила оружие, чуть не разревелась. Все настроение стрелять пропало.

"Это потому, что человека нельзя представлять вместо мишени, - поняла она.
– Любого, даже ужасно неприятного, и тем более того, кто перед тобой никак не провинился."

Но разряжать револьверы она не любила, поэтому снова закрыла глаза, нарисовала перед свои мысленным взором большого, с ладонь, медведя из черной лакрицы, прицелилась и уложила восемь пуль с обеих рук прямо в его мерзопакостное сладкое брюхо, в центр мишени.

– Папа, - спросила Маша, запивая ситром второе пирожное.
– Папа, а ты бывал в летуме? В мире за воронкой?

Папа поставил на стол чашку кофе, вздохнул, огладил короткую бороду.

– Да, дочка, - сказал он медленно.
– Я бывал. Дважды.

– Расскажи, пожалуйста!
– попросила Маша. Ей всегда было про летум очень интересно, а сегодня вдвойне - как будто теперь она становилась взрослой и была готова принять все свое наследие, человеческое и то, особое.

– Да нечего особенно рассказывать, Маша. Не было ни приключений, ни геройств. Только страх, холод, жажда и la folie d'^etre. Живым не место в мире мертвых, дочка. Даже нам, тем, кто по причуде древней магии в крови на это способен. Летум - мир оживших чудовищ и существ, абсолютно чуждых человеческой логике и нашему плану бытия. Это долина смертной тени, Маша. И тень там всем владеет.

Папа наклонился к Маше и очень серьезно посмотрел в ее светло-карие глаза своими темно-карими.

– Мы все неизбежно уйдем туда, все спустимся в эту долину. Своим чередом. Ты оттуда и вышла ровно восемнадцать лет назад, дочка. Душа бессмертна и ныряет между мирами, как челнок на ткацком станке. Но тело - смертно и хрупко. Летум затягивает его в себя, стягивает, ловит, как паук - неосторожную муху. А что паук с мухой делает?

– Кровь пьет, - прошептала Маша. Папа кивнул.

– А если кто погибнет в летуме - что с ними будет?
– спросила Маша.

Папа вздохнул, отпил уже остывший кофе. Поморщился, жестом подозвал официанта, тот примчался с кофейником. Поблагодарил, дождался, пока тот отойдет.

– Я сам много об этом думал, Маша. Должен признаться, что не знаю. Но вариантов всего два - либо все будет плохо, либо будет очень плохо. Человек погибает в летуме - и либо уходит в свой персональный смертный мир, как в рукав реки от основного течения. Либо рукава нет, и его воды обречены течь в общем потоке, питая его и делая полноводнее. А тело... Говорят же некоторые физики, что материя, возможно, есть ни что иное, как сгущение энергии. В энергию и уходит. Возможно, напитывая ею хозяина воронки. А может быть, и просто растворяясь в эфире.

Маша задумчиво взяла из вазочки еще одно пирожное, откусила.

– Кушай, Машенька, четвертое пирожное, и прибавь уже в весе, что ли, а то все думают, что мы тебя вообще не кормим, - улыбнулся папа.
– Что тебе еще рассказать? Какие семейные тайны и предания? Про то, как я в летуме разговаривал с огромной отрубленной головой богатыря, как в "Руслане и Людмиле", или про то, как Ленмиха в юности чуть было не сбежала из дому с молодым офицером с вот такими усами?

– О!
– обрадовалась Маша.
– Какой непростой выбор!