Сон в красном тереме. Том 1
Шрифт:
– Ты упомянула о туфлях, и мне припомнилась забавная история, – проговорил Бао-юй. – Надев в первый раз сшитые тобой туфли, я повстречался с отцом. Туфли, видимо, ему не понравились, и он спросил у меня, кто их сшил. Но разве я мог признаться, что это ты?! Я сказал, что на день рождения эти туфли подарила мне тетушка. Тогда отцу стало неудобно отзываться о них неодобрительно. Он долго молчал и лишь потом произнес: «К чему это! Только зря испортила шелк и потратила время на такую глупость!» Когда я вернулся домой и рассказал об этом Си-жэнь, она мне и говорит: «Это еще что! Вот наложница Чжао из себя вышла, когда узнала, что тебе сшили туфли. Она стала браниться, кричать, что Цзя Хуань ходит в рваных туфлях, но за ним никто не присмотрит, а для Бао-юя делают все!»
Тань-чунь опустила голову.
– Скажи, – произнесла она наконец, – не глупо ли это! Разве я обязана шить кому-то туфли? Неужели ей не выдают денег на содержание Цзя Хуаня? Ведь и одежда у нее есть, и обувь есть, и служанок хватает – на что ей обижаться? Зачем эти разговоры? Есть у меня свободное время и хочется чем-нибудь заняться, вот и сошью пару туфель. Кто мне посмеет указывать, кому их дарить? Просто ей завидно, вот она и злобствует.
Бао-юй кивнул и сказал:
– Ты не замечаешь, а я уверен, что она преследует определенную цель.
От этих слов Тань-чунь вышла из себя и замотала головой.
– Конечно, цель у нее есть. Такие цели бывают у темных и подлых людей. Но пусть она думает что угодно, мне до нее дела нет – я признаю только отца и мать! Что же касается братьев и сестер, то я хорошо отношусь только к тем из них, которые хорошо относятся ко мне, – для меня все равно, законные это дети или побочные. Собственно говоря, мне не следовало бы ее порицать, но она чересчур далеко заходит в своей слепой злобе! Вот еще смешной случай: помнишь, я дала тебе деньги на покупку кое-каких безделушек. Так через два дня после этого она встречает меня и начинает жаловаться, что все время сидит без денег, что ей тяжело живется. Я пропустила ее слова мимо ушей. Но когда ушли служанки, она вдруг принялась ворчать, почему я отдала деньги тебе, а не Цзя Хуаню. Я рассердилась, и вместе с тем мне стало смешно, однако я не хотела с ней спорить и ушла к госпоже.
В этот момент до них донесся голос Бао-чай, которая, смеясь, говорила:
– Ладно вам! Поболтали и хватит, идите сюда! Конечно, вы затеяли разговор о личных делах, но неужели другим нельзя послушать?
Тань-чунь и Бао-юй засмеялись.
Оглядевшись, Бао-юй нигде не увидел Дай-юй – он понял, что она нарочно скрылась. Он немного подумал и решил дня на два оставить ее в покое, пока уляжется ее раздражение, а потом навестить ее. Опустив голову, он стал рассматривать опавшие лепестки цветов бальзамина и граната, пушистым узорчатым ковром устилавшие землю, и со вздохом произнес:
– Она не собрала эти лепестки только потому, что на меня рассердилась! Я их сам соберу, а потом спрошу у нее, почему она не убрала их.
В это время его окликнула Бао-чай.
– Иду, – отозвался Бао-юй.
Подождав, пока сестры отошли на некоторое расстояние, Бао-юй собрал лепестки и мимо холмов и ручьев, через рощи и цветники напрямик со всех ног побежал к тому месту, где когда-то они вместе с Дай-юй хоронили опавшие лепестки цветов персика. Приближаясь к склону горки, за которым находилась могилка для цветов, он неожиданно услышал печальный голос, в котором чувствовались нотки возмущения. Временами голос прерывался всхлипываниями, надрывавшими сердце.
Бао-юй остановился и подумал:
«Наверное, какая-нибудь служанка. Ее обидели, и она прибежала сюда выплакать свое горе».
Он прислушался и среди рыданий различил слова:
Склонились цветы, облетели цветы, летят, заслонив небеса. Жалеет ли кто, что иссяк аромат, что их побледнела краса? У башни весенней парящих пушинок кружат невесомые нити; На полог узорный пушинок летящих беззвучная пала роса. Печальная дева в покоях грустит, что кончится скоро весна. Никто не рассеет пришедшей тоски, которою дева полна. Мотыгу садовую в руки берет, выходит из спальни узорной: Не может по этим опавшим цветам бродить беззаботно она. На ивах пушинки, на вязах стручки спокойно струят аромат. Какое им дело, что персик опал, что сливы цветы облетят? И слива, и персик на будущий год украсятся снова цветами, Но в этих покоях на будущий год кто будет цветению рад? Под крышею ласточки в третью луну кончают постройку гнезда. В гнезде ароматном под балкой живут, и что им чужая беда! Цветы все равно расцветут через год, и можно их будет клевать, — Но знайте: коль в доме не станет людей, обвалятся гнезда тогда. Пройдет триста дней и еще шестьдесят, и сзади останется год. То ветра кинжалы, то инея меч торопят круговорот. И блеск обаянья, и прелести свежесть — надолго ль даются они? Однажды с рассветом ты их не увидишь, их ветер, кружась, унесет. Раскрылись цветы – их нетрудно найти, опали – попробуй сыскать. Я здесь, у ступеней, цветы погребла, меня убивает тоска. С мотыгой садовой, вдали от людей лью горькие слезы украдкой, Кровавые пятна от льющихся слез остались на ветках цветка. Не слышно кукушки в притихшем саду, все больше и больше темнеет. С мотыгой садовой обратно иду и дверь закрываю плотнее. Лампада ночная горит у стены, все люди ко сну отошли. Холодные капли дождя за окном, мое одеяло не греет. Понять не могу, отчего у меня страданьем душа сражена? То жалостью вдруг проникаюсь к весне, то будит досаду весна. Люблю, если быстро приходит весна, досадно, что скоро уходит; Приходит она, ничего не сказав, уходит неслышно она. Вчера в темноте за оградой двора послышалась скорбная песня — Была, верно, песня цветочной души иль птичьей души мне слышна. С цветочной душою и птичьей душою быть рядом никак не могу: Неведомы птицам людские слова, стыдливость цветы берегут. Иметь два крыла у себя за спиною сегодня хотела бы я И вслед за цветами туда улететь, где дальние неба края! Но только где неба края цветов погребенье навек бы утратила я. Нет, лучше пусть хрупкие кости мои в парчовый мешок соберут И холмиком чистой могильной землей укроют навеки мой прах. Природой подарена мне чистота, я чистой обратно вернусь, Еще не привыкнув валяться в грязи, купаться в канавах и рвах. Сегодня пришла я над кем-то другим свершить похоронный обряд И знать не могу я, когда надо мной такой же обряд совершат. Сама я сегодня цветы хороню, и люди над этим смеются, Но кто же меня похоронит потом, когда мои дни пролетят? Взгляните – в часы уходящей весны, как плавно летит лепесток, — Вот так же придет увяданье и смерть к румянцу весеннему щек. Однажды с рассветом проходит весна, румянец со щек исчезает; Цветок облетит и уйдет человек, когда – они оба не знают.Голос то становился громче, то снижался до шепота, и в нем слышались подавленные рыдания. Та, которая плакала и скорбела, не имела ни малейшего представления, что кто-то слушает ее и потрясен до глубины души.
Если вы хотите знать, кто это пел, прочтите следующую главу.
Глава двадцать восьмая, в которой рассказывается о том, как Цзян Юй-хань в знак дружбы подарил Бао-юю пояс, присланный из страны Цяньсян, и как Бао-чай смутилась, показывая четки из благовонного дерева
Вы помните, что Дай-юй, которую накануне вечером Цин-вэнь не впустила во «двор Наслаждения розами», ошибочно заподозрила, что все было сделано с ведома Бао-юя. Поэтому на следующий день во время проводов Духа цветов она была грустна, не зная, куда излить накопившуюся в сердце печаль, а думы об уходящей весне еще более усугубляли ее и без того невыносимую тоску. Она собрала опавшие лепестки цветов и отправилась их хоронить. Но вид увядших цветов расстроил ее, она невольно всплакнула и прочла первые, пришедшие ей на память стихи.
Она и не представляла себе, что Бао-юй стоит за склоном горы. А тот, слушая, только вздыхал и кивал головой.
Но вот слуха его коснулись слова:
Сегодня пришла я над кем-то другим свершить похоронный обряд И знать не могу я, когда надо мной такой же обряд совершат. Однажды с рассветом проходит весна, румянец со щек исчезает; Цветок облетит и умрет человек, когда – они оба не знают.Бао-юй больше не мог выдержать и опустился на склон холма. Лепестки цветов, которые он держал в руках, рассыпались по земле. Он представил себе, что настанет время, когда увянет несравненная красота Дай-юй, а сама она уйдет навсегда из этого мира, и при мысли об этом острая боль пронзила его сердце. Затем он подумал, что если уйдет Дай-юй, то следом за нею должны уйти Бао-чай, Сян-лин, Си-жэнь. А где в то время будет находиться он сам, кому будут принадлежать этот сад, эти цветы, эти ивы? Он не находил ответа. Печальные мысли тянулись непрерывной чередою, одна влекла за собой другую, и Бао-юй не знал, как от них отделаться, как рассеять охватившую его тоску.
Поистине:
Тени цветочные не отпускают, слева легли и справа; Пение птичье в уши летит с запада и с востока.Вдруг Дай-юй, предававшаяся своей скорби, услышала стон.
«Все смеются надо мной, будто я глупа, – подумала она. – Неужели нашелся еще такой же глупец?»
Она встала и огляделась. Увидев Бао-юя, она не могла удержаться, чтобы не выругаться:
– Тьфу! Я-то думала – кто это может быть, оказывается, этот изверг… Ах, чтоб ты пропал…
Но едва слова «чтоб ты пропал» слетели с ее уст, как она спохватилась и поспешила зажать себе рот рукой. Она тяжело вздохнула и зашагала прочь.
Бао-юй понял, что она его избегает. Ему стало не по себе, он поднялся, отряхнулся, спустился с холма и в унынии побрел во «двор Наслаждения розами». Но неожиданно недалеко впереди себя он заметил Дай-юй. Бао-юй ускорил шаги и догнал девушку.
– Погоди, сестрица! – сказал он. – Я знаю, что ты избегаешь встречи со мной, но все же позволь мне сказать тебе одно слово, а потом можешь никогда больше не обращать на меня внимания.