Чтение онлайн

Приведя себя в более-менее человеческий вид, следую на кухню, ведомая тем самым божественным ароматом. В проеме останавливаюсь как вкопанная, застигнутая врасплох открывшейся картиной.

Мирослав стоит у плиты, спиной ко мне. Он в простой темной футболке, которая натягивается на широких плечах и спине при каждом движении. В одной руке у него сковорода, которую он ловким, уверенным движением запястья встряхивает, и золотистый блин взлетает в воздух, переворачивается и аккуратно приземляется обратно с тихим шуршащим звуком. Свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь панорамное окно, обрисовывает его профиль, жесткую линию скулы, сосредоточенный взгляд, устремленный на сковороду. Это выглядит… чертовски сексуально. Нет, не просто «мужчина готовит». Это мастерство, уверенность, какая-то почти медитативная сосредоточенность в каждом жесте.

В голове сама собой проносится мысль, ясная, как этот утренний свет: «Вообще, если мужчина умеет так готовить… да за такого можно хоть сейчас замуж выходить».

— Доброе утро, — его голос, чуть хрипловатый заставляет меня вздрогнуть.

Мирослав поворачивается, держит в руке сковороду и смотрит на меня. На его лице — не та уставшая, напряженная маска, что была вчера, а мягкая, настоящая улыбка. И почему-то от этого сердце делает нелепый прыжок. В этом утреннем свете он выглядит опасным.

— Доброе, — произношу я, и мой голос звучит выше обычного.

Быстро, почти суетливо, перевожу взгляд на стол, где уже стоит стопка золотистых, идеальных блинов. Пытаюсь сосредоточиться на них, а не на том, как футболка обтягивает его торс, или на обнаженных сильных предплечьях с проступающими венами. «Соберись, Настя, — внушаю себе. — Ты взрослая женщина, а не девочка-подросток. Он всего лишь жарит блины. И он виновник твоего личного апокалипсиса. Помни об этом». Но почему-то аппетитный запах и его улыбка делают это напоминание до смешного слабым.

— Так история про блины в качестве официальных извинений — это не шутка? — наконец спрашиваю я, и мои губы сами собой растягиваются в ответную улыбку.

— Совершенно нет, — Мир выключает конфорку уверенным щелчком и с ловким движением ставит передо мной на барную стойку тарелку. На ней — аккуратная стопка золотистых, дымящихся блинов. — Это пункт номер один в плане по ликвидации последствий. Кофе, чай? — Он уже тянется к кофемашине, его взгляд вопросительно скользит по мне.

— Кофе, — отвечаю я и сажусь на высокий стул. — Спасибо.

Смотрю на блины, на его широкую спину, склонившуюся над аппаратом, на рассвет за окном, окрашивающий небо в пастельные тона. И понимаю, что впервые за долгое время утро не кажется тягучим и безрадостным, несмотря на все, что случилось за последние сутки.

Этот год выдался таким, будто сама вселенная решила провести надо мной жестокий стресс-тест на прочность. Сначала — расставание с моим бывшим женихом. Точнее, не расставание, а момент, когда человек, с которым делил жизнь три года, вдруг смотрит на тебя, как на незнакомку и заявляет, что ты «слишком домашняя». А он, мол, «еще не нагулялся». Фраза, которая резанула не просто обидно — унизительно. Будто моё желание создать уют, иметь общий быт, мечтать о семье — это что-то удушающее, постыдное. А мне двадцать восемь. В голове уже выстраивались не воздушные замки, а вполне конкретные планы: вот мы поженимся, вот сделаем ремонт, вот подумаем о ребёнке через пару лет… Я озвучила это осторожно, а он услышал и увидел не мечту, а капкан. Развернулся и ушёл, оставив за собой не разбитое сердце — разбитое будущее, которое я уже достроила в своей голове до мелочей.

Потом был период, когда нужно было либо сломаться окончательно, либо попытаться выжить и начать всё заново. Я выбрала второе. Взяла ипотеку под бешеный процент и купила квартиру в Екатеринбурге — подальше от родного города. Чистый лист, да. Только цена этого листа оказалась чудовищной. Физически и финансово выматывающие поездки на поезде: пять часов туда, пять обратно. Вечные нервные сделки с риелторами, у которых в глазах читался только комиссионный интерес. А потом — юристы, бумаги, бесконечные звонки в банк. Я выжала себя как лимон, вкладывая в это жильё последние силы и деньги, веря, что новое место принесёт и новую жизнь.

И вот, наконец, две недели назад мне закончили ремонт. Я переехала. Распаковала последнюю коробку, поставила на полку свою любимую чашку и впервые за долгие месяцы выдохнула. Казалось, вот она — та самая заслуженная белая полоса. Удалённая работа, которая теперь не привязана к городу, свои четыре стены. Даже воздух, казалось, стал другим — свободным, принадлежащим только мне. Я позволила себе подумать: «Всё, худшее позади. Теперь будет хорошо».

Но… но не тут-то было. Вселенная явно решила, что я слишком быстро расслабилась. И прислала мне в качестве «добро пожаловать» соседа сверху с шестилетней фантазеркой и тотальным провалом в системе родительского надзора. И теперь я сижу на кухне у этого самого соседа, ем его бесподобные блины и понимаю, что моя новая, только что отстроенная жизнь снова дала трещину.

Резкий телефонный звонок отрывает меня от тягучего потока горьких мыслей. Я моргаю и перевожу взгляд на Мирослава. Он уже ответил, прижав телефон к уху, и его лицо, еще секунду назад расслабленное, мгновенно преображается. Мягкие линии напрягаются, взгляд становится острым, сфокусированным.

— В смысле все заняты? — его голос, еще недавно звучавший бархатисто-игриво, теперь режет воздух лезвием. В нём нет и тени утренней неги, только холодная, деловая сталь. — Как такое вообще возможно? Понимаешь, какие это новости? Худшие из возможных. — Мир замолкает, слушая что-то из трубки, и я вижу, как его челюсть непроизвольно сжимается, а пальцы свободной руки барабанят по столешнице нервной, быстрой дробью. — Ищи. Лучше. — Он почти рычит эти слова и резко сбрасывает вызов, едва не швырнув телефон на стол.

В наступившей тишине гудит только кофемашина, завершившая свой цикл. Мирослав медленно поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Секунд, которые растягиваются в странную, тягучую вечность. В его глазах я читаю бурю: раздражение, досаду, усталость и то самое чувство ответственности, которое, кажется, давит ему на плечи.

А я… я просто смотрю. И мой предательский внутренний голос кричит что-то совершенно неуместное: «Боже, какой же он… разный. И какой красивый, когда сосредоточен. Когда в нём столько силы и воли. Чертовски красивый.»

Я мысленно даю самой себе пощечину. «Дурочка! Концентрация! Речь сейчас пойдет о твоей затопленной квартире, о твоих испорченных вещах, о твоей ипотеке! А ты тут пялишься на мужчину, как дикая лань на неожиданный луч солнца в лесу! Соберись, Настя!»

Смотрю на Настю, и в её глазах, таких ясных и открытых сейчас, читается слабая, робкая надежда. Надежда на то, что мой разговор не имеет к ней никакого отношения. Но увы. Это имеет к ней самое прямое, самое горькое отношение.

Стас не смог никого найти. Все, абсолютно все приличные бригады, с которыми мы работаем, забиты под завязку. У всех один девиз — успеть к Новому году. Квартира с ее бедственным положением в этот график не втискивается.

— Насть… — обращаюсь я, и сам отмечаю, как само собой сорвалось это «ты». Не «Анастасия», не «вы». А просто — Насть. Как будто знаю её сто лет. — Перейду сразу к делу. Все наши рабочие заняты. Новость, я знаю, отвратительная. Но я что-нибудь придумаю. Обязательно.

Стараюсь говорить мягко, гася внутри себя яростный ропот на всю эту нелепую, сбивающую с ног ситуацию. Нужно оставаться спокойным.