Сотник Лонгин
Шрифт:
– Царица жива!
Когда он очутился в усыпальнице Клеопатры, где та заперлась, будучи обезображенной жуткими язвами, на его бледном лице выступила болезненная улыбка. Женщина, ногтями разодравшая свое тело, изуродованное язвами, склонилась над ним. Ее заплаканное лицо, тонкие руки, нагая грудь были перепачканы кровью. Она, позабыв о себе, звала его своим господином, супругом и императором. А он попросил вина и, выпив, испустил дух. Взглянув в его неподвижные глаза, она поняла, что все кончено, и заплакала навзрыд. Молнией блеснула мысль о самоубийстве, – она оглянулась на золоченый саркофаг, подле которого лежала увесистая крышка гроба, воспроизводившая ее облик. На поясе царицы висел пиратский кинжал, – дрожащею рукою она вынула его из ножен и долго держала, глядя мутными глазами перед собою, пока в гробницу не ворвались римляне, обезоружившие ее.
Кесарь Октавиан, тем временем, без боя занял египетскую столицу и приставил охрану к покоям царицы, а вскоре и сам пришел навестить больную. Плутарх так пишет о последних днях Клеопатры: «Она лежала на постели, подавленная, удрученная, и когда Кесарь появился в дверях, вскочила в одном хитоне и бросилась ему в ноги. Ее давно не прибранные волосы висели клочьями, лицо одичало, голос дрожал, глаза потухли, всю грудь покрывали еще струпья и кровоподтеки, – одним словом, телесное ее состояние, казалось, было ничуть не лучше душевного. И, однако, ее прелесть, ее чарующее обаяние не угасли окончательно, но как бы проблескивали изнутри даже сквозь жалкое это обличие и обнаруживались в игре лица. Цезарь просил ее лечь, сел подле. И Клеопатра принялась оправдываться, все свои действия объясняя страхом перед Антонием или принуждениями с его стороны, но Цезарь опроверг один за другим каждый из ее доводов. И тогда она тотчас обратилась к мольбам о сострадании, словно обуянная жаждою жить во что бы то ни стало». Потом она долго плакала на могиле Антония, сетуя на свою судьбу пленницы, рабыни, сберегаемой для триумфа победителя. Однако слезы горю не помогали, и тогда вдруг прозвучал голос, которому царица несказанно обрадовалась: «Скоро я приду за тобой. Готовься». Клеопатра воспрянула духом, вернулась во дворец и велела приготовить купание. Она в последний раз погрузилась в объятия теплой воды и лежала в своей золоченой ванне, а служанки омывали ее худое покрытое струпьями изнеженное благовониями тело…
В разгар лета легионеры прятались от жары под сенью ветвистых деревьев в дворцовом саду, скрашивая серые будни караульной службы игрою в кости. Зная крутой нрав кентуриона, скорого на расправу, они по очереди дежурили у ворот, на самом пекле, сменяя друг друга каждый час. И пока один стоял под палящим южным солнцем, остальные, наслаждаясь прохладой и тенью, следили за игрою двоих своих товарищей, – те бросали кости на щите, который служил им игральною доскою.
– Сегодня не твой день, Квинт, – раздавался грубый похожий на конское ржание смех легионера, которому сопутствовал успех в игре.
– Я отыграюсь, – самоуверенно отозвался легионер по имени Квинт, доставая из кожаного кошелька очередную звонкую монету. Он долго тряс деревянным стаканом над самым своим ухом, бормоча себе под нос: «Фортуна, ну же, улыбнись мне», – но бросить кости не успел в тот раз. Внезапно до слуха легионеров донесся трубный глас. Таков был знак, который подавал им товарищ, стоящий на посту. Они, позабыв об игре, тотчас похватали свои копья и метнулись к воротам. Пока бежали, каждый вспомнил, каким бывает гнев кентуриона, который не раз ломал свою трость о спины солдат. Но тревога оказалась ложной. Какой-то крестьянин с корзиной в руках стоял у ворот. Легионеры обступили его, а декан 6 грозно спросил:
6
Командир десятка солдат – прим. авт.
– Ты кто такой?
– Я торговец, – широко улыбался крестьянин. Открыв корзину и раздвинув листья, он показал горшок, полный спелых смокв.
– Какие они крупные и красивые! – подивился легионер по имени Квинт.
– Прошу, – крестьянин протянул солдатам корзинку. – Отведайте, служивые.
– Проходи, – усмехнулся декан. – Все в порядке…
Легионеры, проводив взглядом крестьянина, вернулись к своему прежнему занятию. Квинт, наконец, бросил кости, но результат его не порадовал. В тот день он проиграл все свое месячное жалованье. А крестьянин, тем временем, вошел в царские покои, где Клеопатра возлежала на своем золотом ложе.
– Царица, готова ли ты? Ныне я пришел за тобой, – прозвучал голос, который привел в трепет рабынь, прислуживавших за столом. Они лишились чувств и пали к ногам царицы. Глянув на вошедшего, Клеопатра задрожала всем телом. Из корзины, которую принес крестьянин, медленно выползал аспид. Голова змеи, поднявшей свой капюшон, приковала к себе взгляд царицы. Она замерла на месте в немом изумлении. Настала тишина, в которой раздавались тяжелые шаги. В груди женщины сердце стучало все реже, пока и вовсе не остановилось. Глаза, которые своим блеском свели с ума стольких мужчин, застыли, – в них навсегда отпечатался образ змеи. Пришла тьма, и долго звучал зловещий хохот…
***
Этот мир, в котором мы живем, подобен человеку, рыбаку, который сидит на берегу реки, закинув свои снасти. Разные наживки изобрел этот ловец. И на крючок его попадает множество рыб. Ловец, вытаскивая свою добычу, радуется невиданному клеву…
Так и мир этот улавливает всякого, приходящего в него, своими сетями, манит надеждой на богатство, сказками о жизни без забот, о вечной и верной любви, мечтами о славе и сладком бремени власти. В погоне за этими миражами часто проходит вся жизнь человека.
Все начинается с малого – желания обогатиться. Любостяжание ведет к любострастию, а жажда наслаждений приводит к властолюбию. Таковы три ступени пирамиды искушений, которая составляет суть мира сего. Правда, люди никогда не находились в равном положении. Всякий человек, которому изначально, в силу богатства, знатности рода многое дано, переступает через первую ступень и наслаждается любовными утехами в объятьях красивых женщин, к его ногам падают высокие должности, ответственные посты, слава, триумфы. Этот человек карабкается вверх на вершину пирамиды, желая насладиться теплом ярко сияющего солнца. Однако рано или поздно настает миг, когда исчезает все, и меркнет блеск, к которому он так тянулся…
В жизни Ирода, царя Иудейского, было две страсти. Первую – звали Мириам. То была внучка Гиркана, которая стала женой Ирода накануне завоевания Ерушалаима. После венчания с Мириам Ирод радовался, как ребенок, заполучивший, наконец, желанную игрушку. Красота этой девушки сводила его с ума еще со времени обручения. Теперь же, овладев ею, Ирод обласкал свою жену. До некоторых пор Мириам не сомневалась в любви мужа, охотно принимала от него щедрые подарки, наряжалась с блеском и отдавалась ему на золоченом ложе. Родила двух сыновей. Но в жизни Ирода была и другая, помимо любви к Мириам, страсть. Искушение, которое запускает когтистую лапу в глубину души, – власть…
Когда флот Антония и Клеопатры потерпел поражение у мыса Акций, Ирод с несколькими легионами и когортами переметнулся в стан победителя – Кесаря Октавиана. Понимая, что рано или поздно с него потребуют ответ за дружбу с Антонием, Ирод обвинил Гиркана, единственного оставшегося в живых из царского рода Хасмонеев, в заговоре и предал его казни. Ранее по приказу царя Иудеи был убит внук Гиркана, первосвященник Аристобул. Полукровка на троне расправлялся со всяким, в ком усматривал хоть малейшую угрозу своей власти. Мириам тоже была царских кровей, но без нее он жизни своей не мыслил, а потому, отправляясь на Родос к Кесарю, тайно велел начальнику стражи в случае его гибели предать смерти Мириам, – надеясь в ином мире соединиться с нею…
Мириам во время поездки Ирода находилась в крепости Александрион вместе со своей матерью,– Александрой Хасмонейкой, женщиной, не лишенной обаяния, которая выведала у начальника стражи (его звали Соем) о тайном поручении Ирода и рассказала о нем дочери.
– Это чудовище мечтает искоренить род наш. И ты все еще думаешь, что он любит тебя?
Мириам, услышав слова матери, расплакалась:
– Смерти я не страшусь, но, ежели он вернется, жить с ним больше не стану.
Многие в Иудее надеялись, что Кесарь велит казнить Ирода как одного из ближайших соратников Антония. Но Октавиан, восхищенный самообладанием и бесстрашием Ирода, не только отпустил его, но и еще больше возвысил. По возвращении в Иудею Ирод первым делом отправился в Александрион, чтобы повидаться с любимой женой и поделиться с нею своей радостью. Он влетел в покои Мириам и, обняв жену свою, принялся рассказывать ей о той чести, которой удостоил его Кесарь, но Мириам выглядела огорченною и даже не слушала его. Холодность, с которой встретила его жена, глубоко ранила Ирода, – весь путь до Родоса он только о ней и думал, а потом, когда он предстал перед Кесарем, – образ Мириам, запечатленный в памяти, придавал ему сил, а теперь ненависть к ней вдруг захлестнула его волною. Позднее, в Ерушалаиме, она и вовсе отказалась разделить с ним ложе.