Чтение онлайн

– Этот путь пролегает вдоль самой Сапейской горы, – рассказывал Раскуполид, – его можно проделать в три дня. До сих пор он оставался недоступным для людей из-за крутизны, безводия и густого леса. Если бы вы захотели взять с собою запас воды и проложить узкую, но все же проходимую дорогу, из-за густого леса вас не заметили бы даже птицы; на четвертый день можно выйти к реке Гарпессу, впадающей в Гебр, а еще через день достигнуть Филипп.

Брут и Кассий послали вперед часть войска под предводительством Луция Бибула, поручив солдатам проложить дорогу. С трудом они все же выполнили поручение, работая с усердием; рвение их особенно усилилось, когда несколько посланных вперед воинов вернулось и сообщило, что вдали видна река. Однако на четвертый день, изнуренные усталостью и жаждой (взятый ими с собой запас воды почти кончился), они, впав в отчаяние, подняли крик и при виде Раскуполида, бегавшего от одного к другому и старавшегося ободрить их, бранили его и бросали камни. В то время как Бибул умолял их довести дело до конца без ропота, к вечеру река стала видна передним рядам: поднялись громкие радостные крики, естественные в таких случаях; тотчас же они были подхвачены находящимися позади и дошли до самых задних рядов. Когда Брут и Кассий узнали об этом, они тотчас же поспешно тронулись в путь, ведя по проложенной дороге все оставшееся войско. Но им не удалось пройти незаметно от врагов. Норбан со своим войском бежал ночью из Сапейского ущелья к Амфиполю.

Войска Брута и Кассия сошлись у города, названного в честь отца Александра Македонского. Город этот – Филиппы – расположен на обрывистом холме. С севера к нему примыкают леса, через которые Раскуполид провел войско Брута; с юга болото, а за ним море; с востока – Сапейское и Корпилийское ущелья; а с запада – равнина, простирающаяся на 350 стадий, очень плодородная и красивая. Именно здесь, в этой долине, которую римляне называют Филиппийскими полями, с небес пал жребий, решивший судьбу Римской республики…

В окрестностях Филипп возвышались два холма, которые отстояли друг от друга приблизительно на восемь стадий 4 . На этих холмах и разбили свои лагери: Кассий – на южном, Брут – на северном. Легионеры копали рвы, насыпали валы и валили лес для частокола. Вскоре лагерные укрепления были готовы. Стены с башнями и воротами представляли собой грозную неприступную крепость. Оставался лишь один небольшой участок, не обнесенный частоколом – с южной стороны, откуда к лагерю Кассия вплотную подступало непроходимое болото…

Тем временем, Марк Антоний, совершив головокружительный марш-бросок, – прыти такой от него никто не ожидал! – привел многочисленную рать на Филиппийские поля. Октавиана он оставил в Эпидамне, – слабый с рождения юноша внезапно заболел, так что даже не мог подняться с постели. Лагерем, – за неимением более подходящего места, – он расположился прямо посреди равнины – на расстоянии всего восьми стадий от противников. Пораженные такою смелостью и видя превосходящие силы неприятеля, воины из стана Кассия начали потихоньку перебегать к Антонию, – были среди них те, которые некогда воевали за Цезаря, – а другие сеяли панику, указывая на неблагоприятные знамения…

Перед лицом смертельной опасности бывает трудно не поддаться суеверным приметам, вещим снам, предсказаниям, а некоторые неожиданно для самих себя даже приходят к вере в Бога. Черные птицы кружили в вышине над лагерем Кассия, их зловещее карканье не сулило ничего хорошего, – по представлениям римлян, которые привыкли полагаться на ауспиции, совершаемые жрецами – предсказания по полету птиц. Вдобавок накануне первого сражения улетели два орла, которые при переправе из Азии в Европу сели на знамена рядом с серебряными изваяниями, и сопровождали войско на протяжении всего пути. Суеверные римляне сочли дурной приметой даже рой пчел, который был обнаружен однажды среди лагерных укреплений. Недоброе предчувствие стало подобно чуме поражать одного за другим воинов Гая Кассия, который всегда отличался хладнокровием в преддверии боя, но на сей раз уступил в борьбе со своим злым гением и сам поддался этому страху. На военном совете он неизменно пытался оттянуть неизбежное.

– Исход битвы не предрешен заранее, – говорил он. – На чашах весов ныне лежит слишком многое: судьба нашего дела, будущее Отчизны! Разумнее всего в сложившейся обстановке избегать решающего сражения с противником, который вскоре испытает недостаток продовольствия и будет обречен на зимовку по соседству с болотом.

Наблюдая за птицами в вышине, воины Кассия не замечали того, что творится на земле, у них под носом. Марк Антоний, будучи человеком легкомысленным по своей необузданной природе, порой, когда опасность нависала над ним, вдруг проявлял качества весьма незаурядной личности. Предвидя угрозу голода и наступление холодов, он решил сделать, кажется, невозможное – зайти в тыл неприятеля через болото, поросшее густым тростником. В то время, пока больного Октавиана таскали на носилках перед рядами построенного войска, бряцающего оружием, его люди вырубали тростник, копали рвы и засыпали непроходимые топи. Они работали днем и ночью и за декаду проложили узкую дорожку, укрепленную по краям камнями. Тропу, что тянулась почти до самого лагеря Кассия – с той стороны, где отсутствовали укрепления.

После октябрьских календ на очередном военном совете, который проходил в шатре, воздвигнутом посредине, между лагерями, Гай Кассий вынужден был уступить Бруту, услышав от него такие слова:

– Завтра, в твой День рождения, милый Кассий, я преподнесу тебе подарок – великую победу, только позволь мне сражаться на правом крыле.

– Хорошо, Брут, – нехотя согласился Кассий. – Будь, по-твоему. Я уступлю тебе правое крыло, – наше крыло атаки, – и усилю его лучшим моим легионом. Но при одном условии – если его возглавит Мессала, – он глянул на молодого красавца, происходившего из знатного патрицианского рода, настолько влиятельного, что даже триумвиры, заискивая перед родственниками юноши, специальным эдиктом исключили его из своего списка проскрипций. Впрочем, юноша не воспользовался дарованным ему прощением и остался в лагере Брута, а вскоре подружился с Гаем Кассием.

По окончании совета военачальники разъехались каждый в свою сторону. Луций, сопровождающий своего дядю в этой поездке, с воодушевлением воспринял новость о предстоящей битве. Гай Кассий, однако, радость племянника отнюдь не разделял. Во время обеда он выглядел задумчивым, был молчалив и, кажется, даже не обратил внимания, когда Луций, подняв кубок с вином, воскликнул:

– За императора Гая Кассия! Пусть будут благосклонны к нему боги и Фортуна!

Позднее, встав из-за стола, Кассий крепко сжал Мессале руку и промолвил по-гречески:

– Будь свидетелем, мой друг, я терплю ту же участь, что Помпей Магн, – меня принуждают в одной-единственной битве подставить под удар все будущее отечества. Не станем, однако ж, терять мужества и обратим взоры наши к Судьбе, ибо отказывать ей в доверии несправедливо, даже если решения наши окажутся неудачны!

***

Из-за Сапейской горы выплывало осеннее солнце, а над лагерем Кассия взметнулась кровавая туника, ознаменовав день принесения обильной жертвы богу войны Марсу. Военный лагерь, словно потревоженный муравейник, пришел в движение. Воины натягивали кольчужные доспехи, облачались в плащи, надевали шлемы, опоясывались и вооружались, выбегая из палаток для построения.

Луций, сомкнувший глаза лишь под утро, был разбужен звуком труб, которые звали воинов на кровавую утреню. Он, не мешкая, вышел из палатки, сверкая в лучах восходящего солнца золоченым доспехом, и оседлал подведенного к нему коня. Перед его глазами пробегали легионеры, выстроенные десятками.

Ворота лагеря распахнулись, выпуская знаменосцев, одетых в звериные шкуры. Вслед за ними на равнину высыпали тысячи легионеров, которые выстраивались в боевой порядок по своим кентуриям и когортам.

Серебряный орел легиона Мессалы взлетел и повис в воздухе на правом крыле войска. Легионеры становились под знаменем своей кентурии в три шеренги. Десять кентурий составляли когорту, а пять когорт – легион.

Через час построение было окончено. Солдаты, заняв свои места в строю, опустили на землю высокие щиты, нередко спасавшие им жизнь в былых битвах, и стояли, крепко стискивая правой рукою тяжелые копья, предназначенные для начала боя, первого броска. Чешуйки панцирей, медные шлемы горели в лучах взошедшего солнца, которое скупо дарило тепло, так что легионеров насквозь пробирала утренняя прохлада. В наступившей тишине гулко прокатывался топот кавалерийской турмы и доносился шум, царивший в неприятельском лагере, который был поднят по тревоге.