Чтение онлайн

Вилер вернулся к «пежо», который ждал с включенным мотором, и негромко крикнул высунувшемуся из окна мужчине, чтобы тот оставался на месте. Потом опустилось заднее стекло, и его позвал голос маленькой девочки.

— Иду, — крикнул Вилер и оглядел луг.

Болотистая почва насквозь промерзла и затвердела, а на склонах холмов лежал снег. Где-то рядом булькал ручей. До границы, прикинул он, должно быть километров девять. Его страх подсказывал — двенадцать, уверенность — семь. Холмы были предгорьем Юры, и три одиноко светящиеся точки подтвердили его предположение. «Если будут сомнения, — сказал ему журналист, — если будут сомнения, то просто подышите воздухом. Он там на несколько километров вокруг пропитан запахом табака, километра на два точно, там табачная фабрика „Перрен“. Лучшие сигареты, какие только есть сейчас в Европе, — так их рекламируют». Лучшие сигареты 1940 года. Журналист утверждал, что Вилер, скорее всего, найдет лазейку именно там. Кто, будучи приглашен в дом Перрена, отправляется ночью на прогулку, вдруг оказывается на французской земле. Перрен, как рассказывал журналист, прятал беженцев и помогал им переправиться в глубь Швейцарии: чем дальше удавалось продвинуться, тем меньше была опасность, что тебя выдворят обратно. Больше журналисту ничего не было известно; немцы заняли Париж, и в городе, где далекие орудийные раскаты давно уже перекрывали шум катящихся нагруженных тележек, Вилер расстался со своей женой и трехлетним сыном. Времени на прощальные церемонии не было. Они быстро поделили одежду из двух чемоданов, пытаясь навести порядок в груде рукавов, штанин, белья и свитеров, и когда они, прощаясь, расцеловались, то перепутали чемоданы; его жена теперь повсюду таскала одежду мужа, юбки и белье дочери, а он, Вилер, носил в своем чемодане юбки жены и одежду сына. Они спустились в метро и помчались через предместья. Он с пятилетней Эстер переночевал в сарае для инструментов НОФЖД [59] ; на другой вечер им позволили, не задавая лишних вопросов, переночевать на лежанке в пекарне, и Вилер заснул сразу же, не раздеваясь. Он все еще не хотел расставаться с чемоданом, в котором были вещи жены и сына. Самое главное — деньги; он держал в разных карманах пачки купюр, франки и доллары спрятал в ботинки.

В одной деревне он купил велосипед, оставил ночью чемодан в чьих-то сенях и поехал на восток; Эстер сидела сзади на багажнике, укутанная шерстяным одеялом, и крепко держалась за боковые карманы его пиджака. В Люксёе их остановила французская полиция, он показал фальшивый эльзасский паспорт, за который заплатил в Париже пять тысяч франков, вставлял в разговоре певучие алеманские словечки, а на другой день купил берет, который он нацепил набекрень так, что, согласно его религии, неприлично было даже по субботам. В Эрикуре на велосипед нашелся покупатель, но Вилер отдал его даром, как только тот сообщил ему адрес владельца гаража по имени Боццоло, который, за большие деньги разумеется, мог бы подвезти его поближе к швейцарской границе. Жан Боццоло, здоровяк лет пятидесяти, выслушал его, все время оглядываясь на свою жену, и пригрозил полицией. Мадам Боццоло беседовала с немногословной девочкой, утверждавшей, что ее зовут Маржолен. Боццоло стал вежливее и все массировал большими пальцами свои бицепсы, благодаря которым он один смог бы поднять пианино, а когда Вилер вытащил пачку денег, Боццоло достал из кармана яблоко и протянул его малышке. Они нашли общий язык и, после того как жена Боццоло пересчитала деньги, обо всем договорились…

Вилер вновь уставился на цепь холмов. Ему казалось, что две мигающие точки обозначают границу. Он снова принюхался, надеясь учуять запах табака, но потом заметил вышедшего из машины Боццоло. Боццоло курил.

— Вы не могли бы на минуту погасить сигарету?

Пухлые щеки с удивлением вылезли из шерстяного шарфа.

— Pourquoi faire? [60]

— Мне говорили, что табачную фабрику чуешь за километр, — пояснил Вилер.

Боццоло вынул окурок из влажного рта и размял тлеющий огонек между пальцами.

— Фабрика Перрена километрах в четырех отсюда к югу, — заметил Боццоло. — Лучше положитесь на меня, чем на свой нос.

— Ничем не пахнет, — согласился Вилер. — Может, выберем вон ту дорогу, она кажется проезжей.

— У меня только пятнадцать литров бензина и фальшивое удостоверение, а мне еще надо вернуться.

— Что же вы предлагаете?

— Поехать в соседнюю деревню и подождать там до полтретьего утра. Потом я отвезу вас на свое место. Рано утром. Переночуем в деревне.

— Это не опасно?

— Обойдется.

— Видите там два огонька?

Боццоло прищурился.

— Нет, — сказал он.

— А я вижу, — настаивал Вилер, — может, это уже Швейцария.

— Вот уж нет. Они там боятся самолетов. Пошли. — Боццоло посмотрел на человека, лежащего рядом с велосипедом. Потом открыл дверцу машины, вынул из-под сиденья джутовый мешок, подошел к мертвому и накрыл его мешком. Потом вернулся. На руках у него были вязаные перчатки без пальцев. Его челюсти снова утонули в шарфе. Он подал назад на луг, развернулся и проехал еще километров пять.

Через некоторое время он сказал:

— Возможно, что покойник был коллаборационистом.

— Значит, его убили французы?

— Возможно.

— Или эмигрант? — предположил Вилер.

— Тогда бы его так просто не убили. Арестовали бы и увезли.

Вилер промолчал.

— Вы еврей? — спросил Боццоло.

Вилер помедлил:

— Да. — Потом повернулся и посмотрел на заднее сиденье: — Тебе не холодно?

— Нет, — ответила Эстер. — А он не замерзнет?

— Кто?

— Дядя.

— Мсье Боццоло?

— Нет. Тот, рядом с велосипедом?

— Ах, тот. Нет, я думаю, он не замерзнет.

— Почему?

— Он мертв.

— Как мадам Брассо с улицы Дез-Эколь?

Вилер кивнул и опять стал смотреть на дорогу, бежавшую ему навстречу в свете фар.

Смеркалось. Боццоло заехал в деревенский проулок — словно расщелина между двумя домами, убогие серые стены с покосившимися крутыми лестницами и облупившейся известкой; окна заклеены газетами. Боццоло велел ему подождать: у него здесь есть несколько знакомых, родственников жены. Дым от сигарет в машине стал холодным и едким, и Вилер попытался сдержать кашель.

Почему Боццоло зовут Боццоло? Он успокоил себя: Савойя когда-то была итальянской, как Эльзас — французским, теперь опять немецким, власть и имена меняются, география остается. География не бессмертна, но она дает возможность пережить историю. Вилер считал, что география — последняя достоверность. Все, что происходило, было состязанием между географией и историей, во всяком случае для него, для беженца, которого, казалось, история гнала в географию. То, что он пережил, он не мог сейчас воспринять как историю. Никто, думал Вилер, не может определить степень зыбкости плывуна, откуда он пытается теперь выбраться; единственное, что ему остается, — плыть, но плыть невозможно; найти бы опору для ног, но опоры нет, ухватиться бы за что-нибудь в этом зыбком песке, за что-нибудь твердое, но песок все уходит, все ускользает из-под ног. Нельзя было представить себе ничего более страшного, чем без сопротивления идти ко дну.

Вилер открыл дверцу машины и затекшими ногами нащупал землю. Закрыл за собой дверцу, потом снова открыл и прислушался. Эстер спала.

На заднем дворе показался свет. Вилер наступил на ветку, она хрустнула, и свет пропал.

Ноги сразу стали деревянными, он нерешительно сделал несколько шагов по улице и вернулся. Некоторые дома были похожи на сшитые лоскуты материи цвета яичного желтка и синие, размалеванные сверху донизу; другие были неоштукатурены, шершавые, из голого кирпича; наверно, из экономии, подумал Вилер. И тотчас вздрогнул от страха. В саду на веревке висели рубашки и кальсоны, неподвижные, как призраки.

Деревня спала. У Вилера в ушах все еще звучал шум, скрип и скрежет останавливающегося поезда метро, шаги, кашель, шелест газет, щелканье пневматических дверей, голоса…

Он почувствовал шаги за спиной.

— Это вы?

Голос Боццоло звучал угрюмо.

— Я тут кое-что нашел. Парикмахерскую. Самого парикмахера забрали пару недель назад. Фамилия его Хирш.

— Понятно.

— Мы подъедем вон к тому сараю, — сказал Боццоло. — В ближайшие дни они сюда больше не придут. А люди здесь… — Он пожал плечами.

Вилер поднял с заднего сиденья сонного ребенка и выбрался из машины. Боццоло направил ее к сараю.

С наступлением ночи всадник добрался до противоположного берега. Увидел огни какого-то городка. Но прежде, чем ему удалось слезть с коня и вытереть иней с его головы, он увидел тени людей. Они вышли из дверей, и огонь очага виден был за их спинами… Наконец он смог различить их лица. Они молча смотрели на него, одни с любопытством и удивлением, другие со злобой. Кто-то вышел из круга, снял с головы шапку и опустил руки. Какая-то девочка захихикала.