Чтение онлайн

— Сударь, — начал мужчина и запнулся, прерванный шушуканьем и выжидательным хихиканьем.

— Что? — произнес всадник.

— Сударь, вы пересекли Боденское озеро? — зло усмехнулся мужчина.

— Я так и подумал, когда почувствовал лед под копытами коня, — невозмутимо ответил всадник. — Что еще?

Мужчина посмотрел на него и, вновь превратясь в безмолвную тень, вернулся в круг обступивших его людей, который стал шире.

— Переночевать у нас негде… — В голосе мужчины прозвучали испуганные нотки.

— Мне и не нужно, — отвечал гусар и повернул коня. — Вы знаете деревню Баранген?

— Слыхали, — сказал представитель городка. — Но где она, не знаю.

— Благодарствую.

И всадник снова помчался на юг, погоняя коня резкими короткими криками.

— Невежда! — крикнул ему вслед мужчина, когда конь и всадник уже скрылись из виду. — Обманщик! — крикнул он еще.

Боццоло сбросил носком ботинка прилипшую к порогу черную листву, толкнул дверь и выжидающе посмотрел в темноту. Потом зажег спичку и поискал выключатель.

Шарль-Люк Хирш давно уже, как видно, занимался здесь своим делом; оба обитые кожей кресла для бритья были потерты и поломаны, а один из подвесных тазиков треснул; всюду по полу были разбросаны газеты — это, пожалуй, единственное, что наводило на мысль о стремительности происходивших здесь событий. Мисочки для мыльной пены, бритвы, ножницы, расчески и щетки аккуратно лежали на полках.

— Закройте дверь, — приказал Боццоло. Он задернул занавески, влез на кресло для бритья и обернул своим шерстяным шарфом круглый молочно-матовый плафон.

Девочка, только что с трудом проснувшаяся, шевелила ногами газетные листы.

— Мы будем здесь спать? — спросила она.

— Мы будем здесь ждать, — ответил Вилер. — Il fait moins froid que dans la voiture [61] .

— Откуда взялась тут картошка? — Боццоло покачал головой.

Второй тазик был наполнен сморщенной картошкой, и ее буйные ростки, пробившись сквозь комочки земли, забирались на фаянсовый край.

Вилер сдвинул вместе три стула, которые вот уже две недели ждали клиентов, и укутал ребенка шерстяным одеялом. Нагибаясь, он поймал настороженный взгляд Боццоло. Повернувшись к нему спиной, Боццоло, глядя в зеркало, следил за движениями его рук. Казалось, будто они впервые увидели друг друга. Боццоло снова повернулся и стал собирать разбросанные на полу газеты. Вилер размышлял, почему его рассердило, что за ним наблюдали в зеркало, и почему Боццоло не обернулся к нему просто так.

Боццоло раскрыл рот в зевоте, глянул на себя в зеркало и, не произнеся ни слова, снова закрыл рот.

Пустые, отраженные в зеркале кресла и стулья, бессмысленные здесь, как все эти расчески, тазики, флакончики, помады и щетки, как будто ждали, что Хирш, этот незнакомый парикмахер, должен появиться с минуты на минуту и снова начать работать, а кто-то из клиентов встанет со стула, сядет в кресло, положив голову на его кожаную подушечку. Но никаких клиентов не было. И кто мог быть клиентом Хирша? Были ли в этой деревне другие евреи? Вилер смотрел на ножницы — где они, те, кого надо стричь; на бритвы — разве они кому-нибудь были здесь нужны? Зачем эти расчески? Для чего? Для бритых наголо черепов? Мази и кремы для абажуров из человеческой кожи… Бред! Безумие!

Боццоло уселся в кресло рядом с дверью. Он разглядывал себя в зеркале и задумчиво проводил тыльной стороной ладони по щетинистым, пухлым, как у хомяка, щекам. Потом он опустил голову на подушечку кресла и устроился поудобнее. Еще раз посмотрел на себя в зеркале, закрыл глаза и потянулся.

— И как только картофель попал в этот тазик? — повторил он, ловя в зеркале отражение Вилера. — У вас надежные документы?

— Да.

Боццоло поискал в кармане сигареты.

— Вы не похожи на еврея. Ничего типичного.

— Не похож?

Боццоло подумал.

— Скорее на спортсмена.

— Да ну? — Вилер уставился в зеркало, как будто сон мог прийти оттуда. Он вспомнил один фильм Кокто, который он смотрел в «Пагод», и вообще штучки Кокто с зеркалом. Хотя к чему теперь вспоминать все это. Левый глаз Вилера в зеркале казался меньше правого. Он обернулся. Эстер спала. Он положил несколько раскрытых газет ей на ноги, но она спала так крепко, что не услышала шороха.

Его ноги нащупали опору под lavabo [62] .

Боццоло наблюдал за Вилером на этот раз не в зеркало, а повернувшись к нему.

— Да, здесь действительно паршиво, — сказал он. — Такое чувство, что сюда вот-вот кто-нибудь зайдет, ему повяжут на шею салфетку и начнется трепотня о футболе. — Он засмеялся.

— Скажите, а кто платит здесь за свет? Дом ведь пуст? — спросил Вилер.

— Ну и проблемы у вас, — хихикнул Боццоло.

— Действительно глупый вопрос, — согласился Вилер.

— Да нет, почему… — возразил Боццоло. Он немного помолчал, потом снова повернулся к Вилеру. — Лично я не понимаю евреев. Меня только интересует, почему они не смылись раньше. Pourquoi n’avez-vous pas fout'e le camp, bon Dieu? [63]

— Просто мы не думали, что все произойдет так быстро.

— Спросили бы меня. — Боццоло презрительно ухмыльнулся. — А где ваша жена?

— Бежала с сыном. Тоже в Швейцарию. Так больше шансов.

— У меня нет детей.

— Может, для вас это и плохо. Но мне было бы куда легче одному. Я умею драться. Я хороший боксер, вернее, был им когда-то. Но нельзя ввязываться в драку, когда ты в ответе за кого-то.

Боццоло кивнул, посмотрел на свое отражение в зеркале и кивнул еще раз.

— У меня родственники в Нью-Йорке, — сказал Вилер. — Какой-то кузен. С тысяча девятьсот двадцать первого года. Когда им бывало скучно в субботу или в будний день вечером, они шли в немецкий квартал и устраивали там потасовку. А потом умер его отец, ему пришлось заботиться о матери, и он прекратил свои глупости.

— Вы кто по профессии?

— Медик. Врач. Я вырос в Германии. У моего отца была шелкоткацкая фабрика недалеко от Франкфурта.

— Парашютный шелк? — Боццоло повернул голову и посмотрел на него.

Вилер молчал.

— Парашютный шелк? — повторил Боццоло.

— Господин Боццоло, — произнес Вилер с закрытыми глазами, — я плачу вам, чтобы вы мне помогли.

— Ведь кто-то же должен изготовлять парашютный шелк, bon Dieu de merde [64] .

— Мой отец получил орден «За заслуги» в первую мировую войну, — сказал Вилер. — И потерял ногу.

— А вы знаете, чем я рискую? Меня могут расстрелять.

— Вы можете уйти, Боццоло. Я пойму, если вы уйдете. Никто не вправе требовать от вас героизма, тем более за деньги. — Последнюю фразу он добавил умышленно.