Чтение онлайн

Когда Альбино толкнул ядро, оно упало в двух метрах от него. Комиссар сказал, что норма не меньше двенадцати.

— Учись не только руками работать, — сказал он, — но и головой.

При второй попытке еще хуже получилось: ядро упало прямо перед Альбино, чуть ли не на ноги комиссару. Тот повернулся к своему коллеге, постучал пальцем по лбу и довольно громко произнес:

— Деревенщина.

Альбино на это сказал, пусть ядро они сами толкают, он же ни за что больше к нему не прикоснется.

Я долез до середины каната — и стоп, ни туда ни сюда, руки устали, и между ног натер, опозорился.

— Еще, еще немного, ну!

Но я продолжал висеть между небом и землей, глядя в пустоту, а остальные, задрав головы, глазели на меня, и это продолжалось, пока я не съехал вниз, обжигая ладони.

Комиссар ничего не сказал, только головой покачал и поставил в графе «лазание по канату» даже не единицу, а ноль.

Дети привыкли к сравнениям, хоть я и стараюсь пользоваться ими как можно реже: стараться стараюсь, однако удержаться иной раз не могу, и тогда понимаю, что старею, что постарел. В мое время, в мое время… Вечная история. Вот и получается:

— Вы родились в оческах.

— Что такое очески?

— То, в чем вы родились.

— А в чем мы родились?

— В оческах.

— А ты?

— Ну, что касается меня…

Я не договариваю, теперь им нельзя мешать — по телевизору начались мультфильмы, и я вспоминаю, как в первый раз увидел у Анджело в остерии диапозитивы: в темноте на нас смотрел со стены дон Боско, круглолицый, улыбающийся, гладковыбритый, с вьющимися волосами — взрослый ребенок (это я теперь говорю). В дверь на секунду просовывал голову пекарь, страшным голосом произносил, коверкая фамилию: «Джованни Боко», и хихикал. Ну чем не дьявол? Джованни Боско я боялся по-другому, как будто человек недавно умер, а тебе показывают его портрет. Хотя про него так хорошо говорили — и про любовь к ближнему, и про глубокую веру. Или я боялся темноты, черных платков женщин, сидевших бок о бок на расставленных рядами скамьях? Или приезжего священника, который медленно переставлял диапозитивы и про каждый рассказывал; у него был не похожий на наш выговор и голос, который я долго пытался определить. Теперь я знаю, какой он у него был: мутный, водянистый. Как-то я видел устье печи, когда он сажал хлеб, и огонь внизу. Пекло пеклом. Я стоял на пороге, готовый убежать. Какие только страхи не обуревали меня в детстве!

Детям пора спать, а они затеяли возню у себя в комнате, я выскальзываю на лестницу и начинаю звонить в нашу квартиру. Будто это кто-то из соседей.

Причина спора, как всегда, идиотская, но они-то идиотской ее не считают. И пошло, и поехало. Луиза выйдет замуж за Яна. Кьяра — за Лорана. Стефано…

Через месяц имена суженых изменятся, но спор от этого не утихнет. Ладно, думаю я, включаясь в игру, в таком случае мне посчастливится наконец увидеть Финляндию, Канаду, Германию, если они, дай-то бог, найдут женихов и невест не из здешних мест. Или Швецию, а по дороге — Копенгаген. Я незаметно поглядываю на жену, не наблюдает ли она за мной. Она читает мои мысли, словно в букваре.

— Меня поражает твоя наивность. За день ты успеваешь наяву увидеть столько снов, что ночью храпишь как морж.

Когда она доходит до моржа, дети тут же подхватывают:

— Бегеморж!

— Толстоморжий!

— Азбука Морже!

Последнее слово остается за средней:

— Пузан!

Чем плохо разъезжать по свету в роли деда, навещая зятьев, невестку, внуков? Неужто мне суждено на старости лет стать путешественником? Таким, про которого не скажешь: грехи не пускают. Если меня не ждет конец короля Лира на учительской пенсии. Если я достигну старости — ненавистного ее порога. Или лучше вернуться в деревню? У коз удивительное чувство ориентации, они меня доведут. Коли их всех не отправят к тому времени на бойню.

Они говорят: я поеду в Японию, я куплю квартиру с большой гостиной. Они спрашивают, кто лучше зарабатывает — зубной врач или учитель. Теперь моя очередь усмехаться.

— Я буду зубным врачом.

— А я выйду замуж за зубного.

Сын говорит о сверхзвуковых и космических полетах. Мне кажется это естественным. А о чем я мечтал? Даже не помню. И мечтал ли? Они выбивают у меня почву из-под ног, оттесняют меня в мое внутриутробное детство — похоже, больше мне некуда отступать.

Старшая громко изрекает:

— Никогда не выйду замуж, клянусь.

С минуту стою на лестнице, глядя в пустоту пролета. Спор возобновляется, я опять нажимаю на кнопку звонка. И изрекаю как можно правдоподобнее:

— Соседи пришли. Доигрались.

С верхнего этажа и снизу. Один из них жандарм. Они смеются мне в лицо. Младший садится на кровати.

— Должен тебе кое в чем признаться. Я убью соседей — всех до одного. Та-та-та-та!

Он строчит из воображаемого автомата. Потрясающе! Потрясающе? Ну, это как сказать. Глаголом «убивать» и ему подобными никого уже не испугаешь. Мы каждый вечер смотрим по телевизору последние известия. Лично меня гораздо больше пугают названия болезней. Например, гепатит. Сейчас гуляет гепатит. А что будет через неделю — какая напасть на очереди? В горах под каждым камнем нас подстерегает гадюка. Мы запасаемся сывороткой. Домашний врач все равно что друг дома, постоянный гость. С нами не соскучишься. Не нравятся мне ваши глаза, ну-ка посмотрим язык. Двигаться нужно, спортом заниматься.

Я инстинктивно прячу за спину только что зажженную сигарету. Вижу, как он смотрит на мой живот. Осуждающе смотрит. Спортом занимаются дети. У нас в их возрасте этой возможности не было. Я не хочу, чтобы на долю моего сына выпало то, что выпало на мою. Все мы так говорим, хотя далеко не у всех была в жизни своя Березина. Каждый хочет быть врачом собственному ребенку, духовным наставником. Разве мы не родились в стране педагогов?

Я проверяю чек из аптеки, он много длиннее чека из кооператива, когда на тележке громоздятся пакеты, пачки, банки плюс очередные игрушки для всей троицы.

Они тысячу раз спрашивали, были ли у меня игрушки. При этом они смотрят на меня так, будто перед ними представитель «третьего мира». Когда-то у меня был мяч — не знаю откуда. Он укатился по берегу вниз, за деревню. И я за ним не побежал, боялся орлов. Патрицио Тезетти написал, что орлы в горах уносят детей, а не только сурков.

Моя жена боится молнии, дочь — старшая — боится оставаться одна. Услышит, что дверь открывается, и кричит:

— Кто там?

Мы кричим, что никого. Сколько, дескать, можно? Либо разыгрываем ее. Дескать, идем в курзал, на танцы. Или к Моранди, играть в лото. Вот бы выиграть пятьсот литров бензина: погрузили бы его на багажник и поехали колесить по свету.

Может, она действительно боится соседей. Когда лежишь в постели и свет уже погашен, дневные события, людей воспринимаешь совершенно по-другому. Даже скрежет тормозов на ночной улице (ох уж эти ненормальные!).

Мы с женой тоже ругаемся — например, из-за того, что она забыла пустить себе капли в нос, а я не напомнил. Или из-за чертова пустого угла в кухне. Придется купить посудомоечную машину, тогда черт вынужден будет убраться, освободит угол, и я смогу, покуривая и попивая кофе, смотреть на агрегат, моющий тарелки. Иное дело в постели. По атавистической привычке я натягиваю одеяло на нос. Ночь — это образ смерти, рокового покоя, как сказано у поэта, о котором мне предстоит говорить завтра в школе. Хорошо сказано. Ночь преображает наши мысли.

В горах дети не успевали лечь в постель, как тут же начинали вырывать друг у друга одеяло. Вскоре приходил сон.

Из-за плохого, на двойку с минусом, обоняния, самого устойчивого среди наших чувств, я почти не помню запахов. Жена постоянно мне об этом напоминает, у нее самой отличный нюх, она слышит аромат цветка и называет цветок раньше, чем его увидит, сто раз проверено. А я не слышу.

Единственные запахи, сохранившиеся у меня в памяти, — это запах кофе и запах вина, которое я пил в последние дни осени или зимой, когда приходилось таскать дрова или навоз; вот и теперь по воскресеньям или в праздники я вместо утреннего чая иной раз пью кофе и вино, хотя «Нескафе» — это совсем не то. Мы пили кофе так кофе, его жарила мать. За кофе и за вином я могу просидеть на кухне, если это можно назвать кухней, целое утро, чем вызываю явное недовольство жены.