Чтение онлайн

Профессор Грегор Маллиуск, директор астрономии обсерватории Джордано Бруно, не выглядел довольным, когда она через десять минут вошла в главный пульт управления антенной. «Ты снова опоздала, Джанет», — проворчал он, когда она повесила куртку в один из шкафов у двери и надела белый рабочий халат. «Джону пришлось уйти в спешке, потому что сегодня он идет к Птолемею, а мне нужно было его прикрыть. У меня встреча меньше чем через час, и нужно еще кое-что сделать. Эта ситуация становится невыносимой».

«Простите, профессор», — сказала она. «Я проспала. Это больше не повторится». Она быстро подошла к пульту управления и начала выполнять рутинную процедуру вызова журналов состояния за ночь ловкими, отработанными движениями пальцев.

Маллиуск злобно наблюдал из-за стоек с оборудованием снаружи своего офиса, стараясь не замечать крепкие, стройные линии ее тела, очерченные белым материалом ее пальто, и иссиня-черные кудри, небрежно ниспадающие на воротник. «Это снова та шведка, не так ли?» — прорычал он, прежде чем успел остановиться.

«Это мое дело», — сказала Джанет, не поднимая глаз, стараясь говорить так твердо, как только могла. «Я уже сказала — этого больше не повторится». Она сжала губы в тонкую линию и яростно ударила по клавиатуре, чтобы вывести перед собой еще один экран данных.

«Проверка корреляции на 557B не была завершена вчера», — холодно сказал Маллиуск. «Она должна была быть завершена к полутора часам ночи».

Джанет замешкалась от того, что она делала, на мгновение закрыла глаза и закусила губу. «Чёрт!» — пробормотала она себе под нос, затем громче: «Я пропущу перерыв и сделаю это тогда. Осталось не так уж много».

«Джон уже закончил это».

«Мне... жаль. Я отработаю дополнительный час в его следующую смену, чтобы наверстать упущенное».

Маллиуск еще несколько секунд хмурился, глядя на нее, а затем резко развернулся и вышел из диспетчерской, не сказав больше ни слова.

Закончив проверку журналов состояния, она выключила экран и подошла к вспомогательному процессорному шкафу связи подсистемы передачи, открыла крышку и вставила картридж, который ей дал Сверенссен, в пустой слот. Затем она перешла к передней части системной консоли и провела процедуру интеграции содержимого картриджа в буфер сообщений, уже собранный для передачи позднее в тот же день. Куда предназначалась передача, она не знала, но это было частью того, что привело делегацию ООН в Бруно. Маллиуск всегда лично заботился о технической стороне этого, и он никогда не говорил об этом с остальным персоналом.

Сверенссен сказал ей, что картридж содержит некоторые обыденные данные, которые поздно пришли с Земли для добавления к уже составленной передаче; все, что выходило, должно было быть официально одобрено всеми делегатами, но было бы глупо созывать их всех вместе, чтобы просто проштамповать что-то столь незначительное. Но некоторые из них могли быть обидчивыми, сказал он, и предупредил ее быть осмотрительной. Ей нравилось чувство, когда ей доверяют в вопросе, имеющем значение для ООН, даже если это касалось лишь какого-то незначительного момента, особенно от кого-то столь искушенного и мирского. Это было так восхитительно романтично! И кто знает? Из некоторых вещей, которые сказала Сверенссен, она могла оказать себе действительно большую услугу в долгосрочной перспективе.

«Он здесь гость, как и все вы, и мы сделали все возможное, чтобы быть любезными», — сказал Маллиуск Соброскину позже тем же утром в кабинете советского делегата. «Но это мешает работе обсерватории. Я не ожидаю, что мне придется быть любезным до такой степени, чтобы это нарушило мою собственную работу. И кроме того, я возражаю против такого поведения в моем собственном учреждении, особенно со стороны человека в его положении. Это неприлично».

«Я вряд ли могу вмешиваться в личные дела, которые не входят в сферу деятельности делегации», — указал Соброскин, стараясь быть дипломатичным, поскольку он уловил за возмущением ученого нечто большее, чем просто возмущенную приличия. «Было бы более уместно, если бы вы попытались поговорить со Сверенсен напрямую. Она, в конце концов, ваш помощник, и это влияет на работу отдела».

«Я уже сделал это, и ответ меня не удовлетворил», — сухо ответил Маллиуск. «Как русский, я хочу, чтобы моя жалоба была передана в тот офис советского правительства, который занимается делами этой делегации, с просьбой оказать соответствующее влияние через ООН. Поэтому я говорю с вами как представитель этого офиса».

Соброскин не был на самом деле заинтересован в ревности Маллиуса, и он не особенно хотел будоражить Москву чем-то подобным; слишком много людей хотели бы знать, чем делегация занимается на Фарсайде, и это вызвало бы всевозможные вопросы и суету. С другой стороны, Маллиус явно хотел что-то сделать, и если Соброскин откажется, неизвестно, с кем профессор будет звонить в следующий раз. Выбора действительно было немного. «Очень хорошо», согласился он со вздохом. «Оставьте это мне. Я посмотрю, смогу ли я поговорить со Сверенссеном сегодня или, может быть, завтра».

«Спасибо», — официально поблагодарил Маллиуск и вышел из кабинета.

Соброскин сидел там, размышляя некоторое время, затем потянулся за собой, чтобы открыть сейф, из которого он достал файл, который старый друг из советской военной разведки неофициально передал Бруно по его просьбе. Он провел некоторое время, просматривая его содержимое, чтобы освежить свою память, и, размышляя дальше, он изменил свое мнение о том, что он собирался сделать.

В деле Нильса Сверенссена — шведа, предположительно родившегося в Мальмё в 1981 году, который исчез, когда служил наемником в Африке в позднем подростковом возрасте, а затем снова появился десять лет спустя в Европе с противоречивыми отчетами о том, где он был и чем занимался. Как он внезапно вынырнул из безвестности как человек со значительным богатством и социальным положением, не имея никаких записей о своих перемещениях в то время, которые можно было бы отследить? Как он установил свои международные связи, не став общеизвестными?

Схема распутства была долгой и ясной. Роман с женой немецкого финансиста был интересным... с любовником-соперником, который публично поклялся отомстить, а затем менее чем через месяц попал в аварию на лыжах при сомнительных обстоятельствах. Множество доказательств указывало на то, что людей подкупили, чтобы закрыть расследование. Да, Сверенсен был человеком со связями, которые он не хотел бы видеть публично, и безжалостностью, чтобы использовать их без колебаний, если возникнет необходимость, подумал Соброскин.

И совсем недавно — фактически в течение последнего месяца — почему Сверенсен регулярно и тайно общался с Верикоффом, специалистом по космической связи в Академии наук в Москве, который был тесно связан с совершенно секретным советским каналом связи с Гистаром? Советское правительство не понимало очевидную политику ООН, но она устраивала его, и это означало, что существование независимого канала должно было быть скрыто от ООН больше, чем от кого-либо еще; американцы, несомненно, вычислили, что происходит, но они не смогли этого доказать. Это была их потеря. Если они настаивали на том, чтобы связать себя своими представлениями о честной игре, это было их дело. Но почему Верикофф разговаривал со Сверенсеном?

И, наконец, в прошлые годы Сверенсен всегда был видной фигурой в руководстве движением ООН за стратегическое разоружение и поборником всемирного сотрудничества и повышения производительности. Почему он теперь так энергично поддерживал политику ООН, которая, казалось, противостояла использованию величайшей возможности, когда-либо предоставленной человечеству, для достижения именно этих целей? Это казалось странным. Все, что было связано со Сверенсеном, казалось странным.

В любом случае, что он собирался делать с помощницей Маллиуска? Она была американской девушкой, сказал Маллиуск. Возможно, был способ, которым он мог бы прояснить это раздражающее дело, не привлекая пристального внимания Сверенссена в то время, когда он особенно стремился избежать этого. Оставив в стороне их национальные привязанности, он восхищался тем, как Пейси продолжал бороться за продвижение взглядов своей страны после ухода Хеллера, и он довольно хорошо узнал американца в светском плане. На самом деле, в некотором смысле было стыдно, что по этому конкретному вопросу СССР и США не были вместе по одну сторону стола; в глубине души они, казалось, имели больше общего друг с другом, чем с остальной частью делегации. Очень вероятно, что это не будет иметь большого значения еще долго, признался он себе. Как сказала однажды Карен Хеллер, им следовало бы думать о будущем всей расы. Как мужчина, он был склонен соглашаться с ней; Если бы контакт с Гистаром означал то, что он думал, то не было бы никаких национальных различий, о которых стоило бы беспокоиться через пятьдесят лет, а может быть, даже и никаких наций. Но это было как мужчина. В то же время, как русский, он имел работу, которую нужно было сделать.