Чтение онлайн

— Быть матерью нелегко, — отважился произнести я.

— А, да, он заявляет, что не желает больше, чтобы я была его матерью. Все время это твердит. А знаете почему? Думаю, это потому, что у меня лишний вес, потому, что я непривлекательная. Ну конечно, я же не такая тощая, как эта его Кристин, и в спортзал не хожу, и на голове у меня черт знает что. И ничего с этим не поделаешь! Я такая, какая есть. Я все равно его мать! Знаете, как он называет меня, когда разозлится? Жирным дерьмом! Родную мать жирным дерьмом называет, можете себе такое представить? А я-то для него разве что в лепешку не расшибаюсь. Думаете, он хоть раз сказал мне: «Спасибо, ма, я люблю тебя, ма»? Ха. «Дай денег» — это все, что я от него слышу. Он просит у меня денег, а я ему в ответ: «Мэтти, нету у меня денег, не могу ничего тебе дать». А он мне на это: «Да брось, ма, неужто хотя бы пары баксов не найдется?» А я твержу ему, что мне нужны эти деньги, чтобы покупать ему все эти вещи, которые ему нравятся, вроде селтиковской куртки за полтораста баксов, которую ему так приспичило, а я как дура иду и покупаю, и все ради того, чтобы он был доволен.

Дверь спальни распахнулась, и на пороге показался Мэтт Маграт, босой, в одних адидасовских спортивных шортах и футболке.

— Ма, успокойся, а? Напугаешь человека.

В полицейских протоколах по делу о развратных действиях в отношении несовершеннолетнего возраст жертвы Леонарда Патца был указан как четырнадцать лет, но Мэтт Маграт выглядел на несколько лет старше. Он был красавчик, с квадратной челюстью и держался с небрежностью искушенного опытом знатока жизни.

Следом за ним из спальни появилась его подружка Кристин. Она была не такой смазливой, как Мэтт. Худое лицо, тонкие губы, веснушки и плоская грудь. На ней была футболка с широким вырезом, которая ниспадала с одного плеча, открывая молочно-белую кожу и вызывающе-фиолетовую бретельку лифчика. Я с первого же взгляда понял, что этому парню на нее наплевать. Он разобьет ей сердце, причем очень скоро. Мне стало ее жаль еще до того, как она полностью вышла из спальни. На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Сколько мужчин разобьет ей сердце, прежде чем она решит, что с нее достаточно?

— Ты — Мэтью Маграт?

— Ага. А вы кто?

— Мэтью, сколько тебе лет? Назови дату рождения?

— Семнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто второго года.

Меня вдруг на миг зацепила эта дата. Тысяча девятьсот девяносто второй. Как недавно, казалось бы, это было, какая значительная часть моей жизни уже осталась позади. В тысяча девятьсот девяносто втором я уже восемь лет как закончил юрфак и вышел на работу. Мы с Лори пытались зачать Джейкоба.

— Тебе еще даже пятнадцати лет нет.

— И что?

— И ничего. — Я покосился на Кристин, которая наблюдала за мной из-под ресниц, как самая настоящая дрянная девчонка. — Я пришел задать тебе кое-какие вопросы про Леонарда Патца.

— Про Лена? И что вы хотите узнать?

— «Лен»? Вот как ты его зовешь?

— Иногда. Так кто вы такой?

— Я — отец Джейкоба Барбера. Мальчика, которого обвиняют в убийстве в парке Колд-Спринг.

— Ага. — Он кивнул. — Я примерно так сразу и подумал. Решил, что вы, наверное, коп или кто-то в этом духе. Вы так на меня посмотрели. Как будто я сделал что-то плохое.

— А ты считаешь, что сделал что-то плохое?

— Нет.

— Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться, правда? Не важно, коп я или нет.

— А как насчет ее?

— А что насчет ее?

— Разве это не преступление — заниматься сексом с девушкой, которая… ну, с малолеткой? Как это там называется?

— Статутное изнасилование. Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия.

— Ну да. Но ведь это же не считается, если я тоже несовершеннолетний, да? Ну, то есть если парень и девчонка занимаются сексом друг с другом, и они оба несовершеннолетние, и они трахаются…

— Мэтт! — ахнула его мать.

— В Массачусетсе возраст согласия — шестнадцать лет. Если два четырнадцатилетних подростка занимаются сексом, они оба совершают изнасилование.

— Вы хотите сказать, что они насилуют друг друга?

— Формально — да.

Он бросил на Кристин заговорщицкий взгляд:

— Так сколько тебе лет, ты сказала?

— Шестнадцать, — заявила та.

— Везет мне сегодня.

— Я бы на твоем месте не радовался раньше времени, сынок. «Сегодня» еще не закончилось.

— Знаете что? Пожалуй, не стоит мне разговаривать с вами ни про Лена, ни про что-либо еще.

— Мэтт, я не коп. Мне плевать, сколько лет твой подружке и чем вы с ней занимаетесь.

— Вы отец того парнишки?

В речи Мэтта прорезался бостонский акцент.

— Угу.

— Знаете, ваш сын этого не делал.

Я замер. Сердце у меня начало бухать.

— Это сделал Лен.

— Откуда ты это знаешь, Мэтт?

— Просто знаю.

— Каким образом? Я думал, там, в библиотеке, ты был жертвой его развратных действий. Не думал, что ты знаком с… с Леном.

— Ну, это сложно объяснить.

— Да?

— Да. Мы с Ленни… ну, в общем, вроде как друзья.

— Он твой вроде как друг, на которого ты заявил в полицию за развратные действия?

— Буду с вами честен. То, за что я на него заявил… в общем, он никогда этого не делал.

— Да? Почему тогда ты на него заявил?

Он ухмыльнулся:

— Ну, я же сказал, это сложно объяснить.

— Так он трогал тебя или нет?

— Ну, трогал.

— Тогда что тут сложнообъяснимого?

— Эй, знаете что? Мне все эти ваши вопросы не очень-то нравятся. Думаю, мне не стоит с вами говорить. У меня есть право хранить молчание. Пожалуй, воспользуюсь-ка я им.

— Ты имеешь право хранить молчание с копами. Я — не коп. Ко мне Пятая поправка не относится.

— У меня могут быть неприятности.

— Мэтт… сынок. Послушай меня. Я — человек очень спокойный. Но ты испытываешь мое терпение. Я начинаю, — глубокий вдох, — сердиться, Мэтт, понимаешь? Это не самые любимые мои эмоции. Так что давай-ка завязывать с этими играми, ладно?

На меня вдруг навалилось ощущение громадности собственного тела. Насколько же больше я был этого парнишки. И у меня возникло чувство, будто я расширяюсь и мне становится тесно в этой комнатушке, которая уже не способна меня вместить.

— Если ты знаешь что-нибудь о том убийстве в парке Колд-Спринг, Мэтт, ты расскажешь это мне. Потому что, сынок, ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить.

— Я не хочу говорить в их присутствии.

— Прекрасно.

Я ухватил парнишку за локоть и вывернул его — и близко не в полную силу, которой обладал в тот момент, потому что чувствовал, что сейчас могу с легкостью отделить его руку от тела одним крохотным движением, оторвать ее вместе с кожей, мышцами и костью, — и повел Мэтта в спальню его матери. Незабываемая обстановка этой комнаты состояла из прикроватной тумбочки, собранной из двух сетчатых ящиков из-под молока, водруженных один на другой и перевернутых вверх дном, и коллажа из фотографий актеров-мужчин, аккуратно вырезанных из журналов и скотчем приклеенных к стене. Я закрыл дверь и встал перед ней, скрестив руки на груди. Так же быстро, как и ударил мне в голову, адреналин уже начинал испаряться из моего тела, будто мой организм чувствовал, что пик кризиса уже позади, парнишка готов разговаривать.

— Расскажи мне про Леонарда. Откуда ты его знаешь?

— Леонард подвалил ко мне однажды в «Макдоналдсе», весь такой елейный и жалкий, и спросил, не хочу ли я чего-нибудь, например бургер или еще что-то. Сказал, что купит мне все, что я хочу, если соглашусь просто поесть с ним вместе, ну, просто посидеть с ним за одним столиком. Я понял, что он педик, но, если он готов купить мне «Биг Мак», мне это без разницы. Я-то знаю, что я не гей, так что мне это было по барабану. Ну, в общем, я сказал «ладно», ну и вот, мы такие едим, и он такой пыжится, строит из себя клевого чувака, как будто он уже мой кореш, а потом берет и спрашивает меня, не хочу ли я взглянуть на его квартиру. У него, мол, куча дивиди-дисков, можно посмотреть какую-нибудь киношку или еще что-нибудь. Ну, я сразу понял, что у него на уме. И сказал, что не желаю иметь с ним ничего общего, но если у него есть бабло, может, мы что-нибудь и придумаем. Ну и он такой говорит, что даст мне пятьдесят баксов, если я позволю ему, ну, в общем, потрогать мои причиндалы и всякое такое через брюки. Я сказал ему, пусть гонит сотку, и тогда я согласен. Ну, он ее мне и дал.