Чтение онлайн

«Как это?.. Когда в моей комнате мне говорят: “Сдохни”?»

«Наверняка это говорят, не понимая смысла слов».

На самом деле я хотел написать что-то такое, что нагонит на него гораздо больше страха. Такое, из-за чего он станет бояться ходить на учебу. Из-за чего он и из дома-то побоится выйти. Но мне не хватало смелости. Я даже стал сомневаться, а был ли вообще какой-то смысл в моих постах. И тут в рыбацком порту Тонодзава схватил меня за грудки… Вероятно, как я втайне подозревал, именно он отправил то личное сообщение.

– И как ты собираешься с ним поступить?

В новостях по местным каналам все обсуждали убийство, которое впервые за пятьдесят лет произошло в нашем городе. Но убийство было совершено и до этого. Мой брат погиб, заколотый невидимым ножом. Мне хотелось всадить тот же самый нож в тело убийцы брата. Но я не мог найти в себе смелости.

– Да, наверное, никак.

Я своей примитивной головой не мог понять, что было бы правильно сделать.

– Что бы там ни было… Умирать нельзя.

Это было единственным, что я мог сейчас сказать. Есть те, кто остался: я, мои папа и мама, которые после смерти брата вообще перестали разговаривать. Я честно сказал: я не знаю, что чувствует Тинами, не могу представить себе, какие в реальности у нее отношения с родителями. Но какая в общем-то разница, если суть в том, что ее родители, какими бы они ни были, останутся жить после нее? Да, вот и я уже знаю Тинами, и мне станет грустно после ее смерти. Наверняка еще грустнее мне станет от того, что, сколько ни старался, я не смог остановить ее.

– Я обо всем об этом думала сотни раз. Но…

Тинами сжала губы и задержала дыхание, как будто пыталась остановить икоту. С тем же видом она обхватила колени и положила на них голову, спрятав лицо.

– Я не знаю, что делать. Я тупая и не могу нагнать одноклассников. Хоть сто лет пройди, я не сумею нормально разговаривать со своим новым отцом, а полюбить его, что уж тут говорить, у меня точно не получится. Из-за этого я и с мамой говорить не могу. С моим характером у меня, наверное, никогда не будет друзей, и я терпеть не могу саму себя. Вот и думаю: лучше б меня не было на этом свете, я хочу, чтобы я исчезла…

Голос Тинами звучал глухо – голова ее была опущена на колени. Она сидела, развернувшись ко мне; я четко видел ее макушку по центру, цвет ее кожи на затылке, как растут ее волосы, волосок за волоском. Всё это выглядело таким свежим и живым, что я внезапно лишился дара речи. Дождь, пеленой окутывавший дом, незаметно прекратился; мы молчали, не было слышно ни звука. Казалось, мне еще было что сказать, но слова, будто тяжелые комки глины, застревали у меня во рту. Наверное, теперь тучи разойдутся и будет голубое небо? Сегодня в секции выходной. Интересно, что все сейчас делают? Едут на автобусе или на велосипеде за покупками, развлекаются с друзьями? После смерти брата я ни разу ничем таким не занимался. Наверное, и дальше не смогу. Завидую тем семьям, где никто не покончил с собой, и ненавижу их; смеяться и шутить у меня не получается. Сидя на корточках, промокший насквозь, я напряг горло и поднял подбородок. Это был мой способ не разреветься, которым я овладел после смерти брата. Мне совсем не хотелось плакать у кого-то на глазах. Может, и Тинами так же? Может, у нее тоже есть свой проверенный способ не разрыдаться, которым она сейчас пользуется? У нее текли слезы, когда она стояла внизу здания, где располагался офис по поиску пропавших домашних животных. Наверное, оставшись одна, она много раз плакала, точно так же, как и я.

И тут из-за двери послышался голос:

– Э-э-й!

Тинами подняла лицо, как будто отодрала голову от коленей.

– Э-э-й!

– Простите, может… это мой знакомый.

Я встал и взялся за дверную ручку. Никакое не «может». Голос, без всяких сомнений, принадлежал Нисикимо. Он запыхался, как будто только что вынырнул из-под воды.

– Уж извиняюсь, что вмешиваюсь, но времени у нас нет ни хрена. Поехали – мы можем сейчас увидеть офигительную штуку. Давай, братишка… И ты, сестренка, давай с нами, если не против.

Нисикимо посадил нас в моторную лодку, стоявшую на пирсе, завел двигатель, и лодка резко пришла в движение. Мы с Тинами инстинктивно схватились за руки, но оба потеряли равновесие и упали назад.

– Все нормально? – спросил Нисикимо, даже не обернувшись, но мы были так заняты тем, чтобы привести себя в вертикальное положение, что не ответили ему. Куда вообще мы направляемся? Нисикимо резко подал рычаг управления вперед. Его старую футболку, которую он, казалось, носил не снимая, трепал ветер; лодка неслась, наращивая скорость. Дождь закончился, но небо опять плотно затянули серые тучи; отражавшее их море тоже было темным.

– Вам не нужно возвращать лодку?

– Потом верну.

– А что за офигительная штука?

– Доедем – увидишь. – Нисикимо указал вперед подбородком. Вдали в тучах образовалось несколько просветов, через которые проглядывало солнце. – Я давно хотел это увидеть. Совсем давно, один только раз показалось что-то подобное, и небо было похожим на то, что сейчас… Вот я и подумал: ну, может, сейчас-то мы всё и увидим…

– То есть вы не знаете, увидим мы или нет?

– Да откуда ж мне знать…

Просветы между туч постепенно становились всё более отчетливыми. То ли потому, что мы к ним приближались, то ли сами они понемногу становились шире. Было видно, как лучи, падающие на поверхность моря, становились всё толще и толще. Они освещали участок перед необитаемым островом, располагавшимся в центре залива.

– У меня тоже было всякое… – Двигатель продолжал натужно реветь, голос Нисикимо было сложно разобрать. – Хотя жизнь, в которой не случается ничего плохого… Да, это, блин, что-то из ряда вон.

Практически стоя на четвереньках, подняв голову, я смотрел на лицо Нисикимо, схватившегося за ручку переключения передач. Я не знал, что у него за жизнь, какими иероглифами пишется его имя, какое такое «всякое» было в его жизни, но, пока я смотрел на его испещренное морщинами лицо, внезапно понял одну вещь.

Секрет форкбола, о котором мне рассказал учитель английского в рыбацком порту.

Что он хотел сказать тогда.

– Говорят, форкбол практически не падает.

– Что?

– Говорят, форкбол практически не падает! – громко сказал я, стараясь не проиграть завываниям ветра.

– Как он может не падать?

– Он падает, но не заваливается.

Вроде как это состояние, похожее на естественное падение. Конечно, он немного заваливается, но его траектория близка к обычной параболе. При прямом ударе мяч закручивается, с силой двигаясь вверх, поэтому он летит долго, не падая. А форкбол, наоборот, выглядит так, будто совершает большое падение.

– Другими словами, если сравнивать, то прямой мяч, получается, сильнее закручен.

Не знаю, зачем учитель рассказал мне об этом, вероятно, просто вспомнил. Но, может быть, он хотел передать мне то же самое, что прямо сейчас высказал Нисикимо. Что жизнь, в которой ничего не происходит, в которой нет ничего тяжелого и грустного, – это нечто из ряда вон.

– Хорошую вещь узнал!

Я-то говорил без особого глубокого смысла, а Нисикимо показал вперед: