Чтение онлайн

Падуб в саду был такого же роста, как и я на корточках.

Холли говорила, что посадила его четыре года назад, когда услышала от японки, с которой она встретилась на своей выставке, историю о бабочке каллиме. Дерево, у которого было то же имя, что и у Холли. Его гладкие глянцевые листья сверкали еще сильнее в лучах вечернего солнца.

Листья у него были зубчатые, как будто за пластинку листа одновременно потянули четверо или пятеро гномов. Красивые и благородные, их использовали в качестве украшения для рождественских тортов, и в Японии мне часто попадались их пластиковые копии. Когда мать была еще жива. Когда мы были крепкой семьей.

– Орианна перестала смеяться, – сказала Холли на следующий день после того, как я услышал жестокие слова Стеллы. – Может быть, она устала от того, что я здесь вечно болею…

Я не смог рассказать Холли о словах Стеллы, которые подслушал через дверь. Прошла уже неделя, а я все не мог решиться.

– Хочу увидеть, как она улыбается… – В уголках глаз Холли появились слезы. Они стекали по ее морщинам: женщина сильно похудела, кожа у нее была сухая, морщины избороздили лицо, отчего она казалась старше своего возраста. Я впервые видел, как Холли заплакала в моем присутствии. Она закрыла лицо руками и продолжила тусклым голосом:

– Хотя бы один раз…

В тот вечер, как обычно, послышался шум двигателя автомобиля. Я вышел на улицу и ждал, пока Стелла подъедет к дому. Я чувствовал, как во мне разрастается неприязнь. Окно комнаты Холли было закрыто, и наш разговор вряд ли кто-то услышал бы. Но мне было все равно – пусть слушают. Я встал рядом с машиной, Стелла опустила стекло водительской двери.

– Почему вы нарушили обещание, данное Холли?

Сказав, что это терминальный уход за смертельно больной. Что у Холли нет шансов выздороветь и лечение больше не проводится. Стелла должна была пообещать, что не расскажет этого Орианне.

– Я с самого начала была против. – Не выключая двигателя, Стелла оперлась локтем о проем окна. Уголки ее губ были опущены, глаза неприязненно сощурены, она даже не пыталась посмотреть на меня. – Против всего. И против того, что она прекратила лечение, и против того, что она умирает, заставляя меня заботиться о ней.

– Даже если лечение продолжится, у нее нет шансов на выздоровление. К сожалению, с медицинской точки зрения здесь в общем-то нет ошибки. Лечащий врач объяснил это Холли, она поняла все, что он ей сказал, и только после этого приняла решение о терминальном уходе. Тяжесть онкологического лечения может понять только тот, кто проходил его. Я сам тоже не обладаю таким пониманием. Но именно поэтому, я полагаю, мы должны постараться изо всех сил представить себе, что она чувствует, и с уважением отнестись к ее выбору. Включая и то, как ей провести оставшееся время.

Я говорил, и в глазах Стеллы начало читаться раздражение.

– Мне сложно разобрать твои слова, – неожиданно для меня сказала она. – Я и половины сейчас не поняла.

Действительно ли это так? Конечно, мое произношение отличается от произношения носителя языка. Но мне поручили эту работу, исходя из того, что я без всяких проблем могу выполнять задачи медбрата. Поверить в то, что она не поняла и половины сказанного мною, было сложно. Однако я не мог безапелляционно заявить, что это стопроцентная ложь. Я почувствовал жар внизу живота и коротко извинился. А она фыркнула, улыбнувшись, будто была рада тому, что нашла слабое место собеседника.

– Почему вообще сестре нужно было доверить последние дни своей жизни человеку, который и говорить-то на нашем языке нормально не способен?

Наверное, она намеренно говорила слишком быстро. Чувство жара поднялось до глубины носа, и, как будто не в силах выдержать этого давления, слова поскорее хотели вылететь из моего рта. Но в это мгновение за моей спиной открылась дверь. Я оглянулся и увидел силуэт Орианны; она стояла против солнца и выглядела еще худее и миниатюрнее, чем обычно.

Перед тем как заглушить двигатель, Стелла, посмотрев на меня, сощурила глаза, будто прицеливалась, и пробормотала очень тихим голосом:

– В тех, кто умирает, нет ничего особенного.

Сейчас физически Холли находится в состоянии временного успокоения. Однако по предписаниям лечащего врача количество и частота инъекций морфина и антидепрессанта увеличивается. Несомненно, ее смерть неумолимо приближается.

Присутствие Стеллы. Орианна, переставшая улыбаться. Холли, не знающая причину этого. Я не понимал, что мне нужно сделать. Я знал, в каком направлении стремиться, но никак не мог найти дорогу. Каждый день приходя к ним домой, я явно ощущал, как груз ответственности медбрата, осуществляющего терминальный уход на дому, груз, оказавшийся гораздо тяжелее, чем я предполагал, бесшумно оседал на моих плечах. Время от времени я замечал, что думаю не о пациентке и ее семье, а ищу способ, как бы сбежать от этого груза. Это повергало меня в ступор. Разумеется, я не сбегу на самом деле, да и не смогу этого сделать. Но я беззвучно ругал себя, а потом меня опять охватывало желание сбежать. Идя по улице, я немного ненавидел всех проходящих мимо. Когда возвращался домой и засыпал, то мне снилось, будто я изо всех сил стараюсь подключить к розетке провод от гигантского станка.

Солнце за моей спиной село, вокруг резко стемнело. Я любовался этим пейзажем – и вдруг обратил внимание на одну вещь. По сравнению с городом, где я родился и вырос, у Дублина восток и запад располагались наоборот. Было даже странно, что я до сих пор этого не замечал. Если представить себе карту, то оба города обладали похожей площадью, в каждый из них сбоку вгрызалась береговая линия. В мой город – с запада, в Дублин – с востока.

Нет, неужели я только сейчас обратил на это внимание? Может быть, приняв решение переехать в Дублин, я где-то подсознательно осознавал это сходство? Скорее, даже не сходство, а огромное отличие, которое подчеркивалось этим сходством. В моем родном городе солнце садилось в море, а здесь из-за горизонта появлялось новое солнце. С наступлением дня этот город освещался первым ослепительным светом. Я тогдашний хотел сбежать из своего города, но, может быть, на самом деле мне не этого хотелось? Может быть, воспроизводя в своей голове карту мира, я хотел начать жизнь заново в городе, который был очень похож на мой, только солнце в нем вставало, а не садилось. В городе, где меня никто не знал. Может быть, я решил работать не в Японии, а в Ирландии вовсе не потому, что здесь впервые придумали проводить терминальный уход?

– Надень это. – Моих волос коснулось что-то шершавое. – Скоро ночь.

Орианна незаметно подошла ко мне со спины. На ней был светло-зеленый костюм феи. Сегодня Хеллоуин, в школах Ирландии выходной день, и Орианна с самого утра носила этот костюм, который подготовила заранее.

Я коснулся рукой своей головы и снял то, что она на меня надела. Это была шляпа волшебника, такая же, как у Орианны. Только сделана она была из зеленой бумаги, а не из ткани.

– Когда пойдешь домой, не снимай ее.

– Спасибо, Орианна. – Я снова надел шляпу на голову. – А Холли?

– Спит в гриме скелета.

Холли, как она и обещала, с помощью Орианны нанесла себе грим. Сделан он был настолько тщательно, что превзошел мое воображение. Иллюстратор, у которого потрясающе получались черно-белые рисунки, и ее дочь, унаследовавшая талант матери. Вдвоем они нарисовали на лице Холли настолько правдоподобный скелет, что хоть в фильме ужасов снимай. В глазах Холли, которая любовалась совместным трудом, далеко отодвинув от себя ручное зеркало, чувствовалось удовлетворение от проделанной работы. У стоявшей рядом Орианны было точно такое же выражение глаз. Но на ее лице, кроме глаз, не было никакого выражения, будто ее парализовало.

– Кадзума… Ты думал о тете Стелле?

Прежде чем ответить, я мельком оглянулся на окно в комнате Холли. Свет был выключен, горел только ночник в углу комнаты. Его свет отражался в оконном стекле.

– Почему ты так решила?

– Потому что недавно около дома тетя плохо с тобой разговаривала. – Орианна села на корточки рядом со мной и посмотрела на кончики веток падуба. – Про то, как ты говоришь.

– Ты услышала…

Вот почему, наверное, Орианна открыла тогда дверь. Чтобы Стелла больше ничего мне не сказала или чтобы я ничего ей не ответил.