Чтение онлайн

– Передумала? – спросила Джулия с заднего сиденья, когда Шарлотта просунула голову в машину.

– Конечно, нет, – ответила Шарлотта, благоразумно избегая смотреть на Джулию, которая переодевалась в свой купальник.

– Не подглядывать! – сказала Джулия и язвительно добавила: – Впрочем, я не тот Эймс, которого бы ты хотела увидеть голым.

Шарлотта почувствовала, что краснеет. Она схватила солнцезащитные очки Лив и закрыла дверцу машины – именно закрыла, а не захлопнула, чтобы Джулия не догадалась, что попала в точку.

«Это не из-за того, что я хочу увидеть Стерлинга голым, не из-за того, что хочу прикоснуться к нему или позволить ему прикоснуться ко мне». Шарлотта почувствовала, как при одной мысли об этом ее щеки заливает румянец, и поблагодарила Господа за то, что у нее такая светлая кожа и она может списать этот розовый оттенок на безжалостное августовское солнце.

– Думаешь о чем-то непристойном? – Лив была такой же проницательной, как Джулия, но в большинстве случаев она была вдвое лояльнее и лишь наполовину злее.

Она взяла солнцезащитные очки из рук Шарлотты.

– Я просто шучу, Шарли. Ты выглядишь потрясающе. Ты вообще потрясающая. Стерлинг охренеет. Выпьешь?

Шарлотта не была уверена, что это было – вопрос, приказ, предложение или просьба. Тем не менее она пошла за выпивкой, но остановилась, увидев внизу лодку, заходящую в бухту. В выходные в Фоллинг-Спрингс было многолюдно, но в будние дни?

Они были здесь одни.

Шарлотта обвела взглядом лодку. Стерлинг был за рулем, что неудивительно, потому что это была лодка его семьи.

Он был не из тех, кто отказывается от штурвала.

Шарлотта улыбнулась, когда он поднял на нее глаза, – не слишком широко, но и не слишком робко. Идеально.

Лив была права. Она само совершенство. И он тоже.

– Черт, а это еще кто? – вдруг спросила Лив.

Шарлотта с запозданием посмотрела на пассажиров лодки. Джей Ди, конечно же. Потом еще один парень, которого Шарлотта приняла за грубоватого Томаса Мейсона и которого Джулия уговорила брата взять с собой.

А между ними сидела девушка.

Баллада о Лили Истерлинг и Уокере Эймсе должна была стать историей любви на века. По крайней мере, так мне говорили. Да и сама Лили, казалось, всегда в это верила.

– Сойер, – Виктория повернулась ко мне, видимо, все-таки удовлетворившись секретом Лили. – Теперь ты.

Секрет, который я написала на своей карточке, был очень коротким. «МНЕ НЕ ВСЕ РАВНО». Бoльшую часть своей жизни я провела в режиме самозащиты. Я рано поняла, что лучше не ждать от людей слишком многого. Мне нравилось думать о себе как о человеке, который не испытывает нежных чувств к другим людям, а значит, они не смогут причинить мне боль.

Если ничто не имеет для тебя значения, значит, ничто не пробьется сквозь твою броню.

Но правда в том, что мне было не все равно. Мне не было все равно, что моя мама в один момент была лучшей подругой, о которой девушка могла только мечтать, а в следующий – отправлялась в погоню за собственными мечтами. Мне не было все равно, как некоторые люди разговаривали со мной и обо мне в городе, где я выросла.

Мне было не все равно, что у меня не было отца.

Теперь в моей жизни появились и другие люди, которые были мне небезразличны. Люди, которые могли бы оставить меня. Люди, которые могли бы решить, что от меня больше проблем, чем пользы.

– Сойер! – снова окликнула меня Виктория.

Я посмотрела на Лили, которая только что призналась, что впервые в жизни понятия не имела, кого или чего она хочет.

– Я написала: «Мне не все равно», – сказала я, все еще глядя на Лили. – Но поскольку я подозреваю, что этого будет недостаточно, – я перевела взгляд на Викторию, которая, возможно, не стала бы давить на меня так, как давила на Лили, – то открою вам еще один секрет для пущей убедительности.

Я не могла сказать ничего такого, что отвлекло бы Кэмпбелл от признания Лили – и последствий для отношений Лили с ее братом. Поэтому я решила поделиться чем-то личным и при этом связанным с моими отношениями с другими людьми и риском этих отношений.

– Я знаю, чего хочу, – сказала я. – И знаю, чего не хочу.

Я никогда раньше не говорила этого вслух, но это признание далось мне удивительно легко.

– Больше всего на свете я не хочу влюбиться.

Той же ночью, когда мы с Лили прокрались в наш семейный дом у озера и собрались подняться в комнату в башне, на лестнице нас уже поджидала бабушка.

– Твоя мама недовольна, что вы, девочки, вот так взяли и исчезли, – мягким тоном предупредила она Лили.

– Мама вечно чем-то недовольна, – сказала Лили. – Или это уже ее обычное состояние. Честно говоря, уже трудно понять.

Выражение лица Лилиан смягчилось – по крайней мере, совершенно точно изменилось. Она повернулась ко мне.

– Сойер, у твоей мамы утром может немного побаливать голова. – Моя бабушка была слишком тактична, чтобы произнести слово «напилась», но она все равно уточнила: – Полагаю, тут не обошлось без «Лонг-Айленд айс-ти» [41] .

Я удивленно подняла брови, услышав, что мама накидалась в их присутствии. Им повезло, что она не расплакалась и не начала вспоминать о моем зачатии.

Оставалось лишь надеяться, что так и было.

– Пойдем, – сказала я Лили, кивая в сторону комнаты в башне. – После «Лонг-Айленда» Элли Тафт спит как убитая.

Мама лежала в отключке на одной из двух кроватей, и мы с Лили уместились на другой. Было тесно, но мы обе были измотаны, и нам обеим не хотелось оставаться в одиночестве. Ее волосы разметались по нашей подушке. Мои торчали в разные стороны из пучка, в который я их собрала.

Я не стала говорить с ней об Уокере, а она ни слова не сказала мне о любви.

Утро наступило рано – «спасибо» Джону Дэвиду. Я проснулась от того, что он бомбочкой прыгнул на нашу с Лили кровать. Лили оказалась на полу, а мне прилетело так сильно, что внушительного синяка было не избежать. Джон Дэвид, стоя на четвереньках на кровати, извиняться на собирался.

– Гольф-кар! – во весь голос объявил он. – Парад!

Из-за «нехватки бенгальских огней» (по его собственным словам) Джон Дэвид остановился на тематических украшениях, а темой выбрал «Звездные войны и блестящий флаг».