Чтение онлайн

– Ему здесь делать нечего и нечего делать рядом с тобой, – сказал он.

– Чушь, – сказала она.

– Не чушь. С ним что-то не так. Мне насрать, что стряслось с его папашей и зачем он приперся сюда обратно.

Она шагнула к нему, потом в раздражении отступила и сказала: езжай. Домой или где там черт тебя носит, но уезжай и не возвращайся сюда, если опять собираешься устраивать это говно с Колберном. Или со мной, или еще с кем-нибудь. Еще раз такое повторится, и ищи себе другое место, чтобы пить пиво и играть в бильярд.

– Других нет.

– Тогда держи себя в руках.

Колберн встал, поднял пивную бутылку, взял со стойки полотенце и вытер лужу. Теперь он смотрел на Селию и Диксона за стеклянной дверью. У него за спиной кто-то сказал, что, похоже, в бильярд Диксону здесь больше не играть. Кто-то еще сказал, что на твоем месте я бы здесь не показывался, когда тут Диксон. Еще один голос добавил: может, он прав насчет тебя.

Тогда Колберн развернулся. Все глаза были устремлены на него.

– В чем прав? – спросил он.

Никто не ответил.

– В чем прав? Говорите, черт возьми! – крикнул он. Но они не отвечали. Бутылки поднялись ко ртам. Сигареты к губам.

Он перегнулся через стойку в холодильник, схватил две бутылки пива и прошел мимо них вдоль ряда табуретов, сверля взглядом затылки. Встретился взглядом с горбуном с тростью, который стоял, опираясь о бильярдный стол. Пинком открыл кладовую, прошел мимо ящиков пива и бутылок крепкого, распахнул заднюю дверь и обнаружил копающегося в мусоре мальчика, который выбирал алюминиевые банки и складывал их в холщовый мешок для картошки.

– Вали отсюда, – сказал он.

Мальчик опирался на край бака, запустив внутрь руки. Выпрямившись, он посмотрел на Колберна усталым равнодушным взглядом.

– Сказал же, сдрисни! – заорал Колберн и тут услышал свое имя. Кто-то окрикнул его сзади. Он повернулся посмотреть, кто это, хотя и без того знал, и Селия стояла в проеме задней двери, глядя мимо него на мальчика, который пятился со своим мешком банок, легонько позванивая при каждом осторожном шаге.

Колберна охватил стыд, и он оглянулся на мальчика. Точки запекшейся крови на руках от расчесанных укусов насекомых, разные ботинки – один велик, из другого сквозь прореху торчат пальцы. Колберн всегда думал о нем как о мальчике, когда они с Селией сидели здесь и смотрели, как он ест, но теперь увидел в нем нечто иное. Не мальчика, не мужчину, а нечто среднее. Сутулая спина и расчетливые движения, одновременно неуверенные и безразличные. Колберн подошел к мусорному баку, выудил еще три банки и торопливо зашагал к мальчику, медленно тащившемуся вдоль стены. Колберн открыл мешок и сунул банки внутрь. Вытащил из кармана три доллара и сунул их ему в руку.

Потом вернулся к Селии. Она оперлась плечом на косяк, сложив руки и хмурясь от раздражения на мужчин. Он подошел, встал прямо перед ней и, когда ее взгляд упал на него, сказал: когда закончишь, сразу же поезжай домой. Не спрашивай зачем. Просто сразу езжай. Я разведу огонь и буду ждать. Хочу рассказать тебе кое-что, что никогда никому не рассказывал, может, тебе и не захочется такое слушать. И я не обижусь, если не захочешь. Но подумай об этом, прошу. Я буду ждать.

Колберн собрал валявшиеся на земле сухие ветки пеканов и сложил их в кучу за домом. Набрал кирпичей рядом с сараем и сделал неровный круг на склоне во дворе, в нескольких шагах от зарослей кудзу. Нашел в сарае пилу и обрезал сучки с веток, потом распилил ветки потолще, которые не мог сломать об колено. Он возился в сумерках, дергая пилой и потея, сердце билось быстрее, работа приносила удовлетворение и успокаивала.

Скоро запылало пламя, и он принес с террасы два алюминиевых садовых кресла и поставил их недалеко от костра. Огонь, разгораясь, трещал и шипел, а он сидел рядом, закинув ногу на ногу и положив руки на колено, смиренно дожидаясь возвращения Селии.

Она появилась уже ближе к полуночи и пошла к нему через двор, держа в каждой руке по бутылке вина. Села рядом и дала ему уже открытую бутылку, поставив вторую на землю, и сказала, что, пожалуй, они одни во всей округе сейчас сидят у костра. Селия вытащила рукой пробку, и они пустили бутылку по кругу.

– Наверное, надо рассказать тебе про Диксона, – сказала она.

– Я не хочу ничего о нем знать.

– Если бы меня кто-то столкнул с табурета в баре, мне было бы интересно, кто это.

– Что ж. А мне нет.

– А что тебе было бы интересно?

– Прямо сейчас – ничего.

– Тогда почему бы тебе не приступить к рассказу? Я ради этого и пришла. Из-за того, что ты сказал, и из-за того как.

Он пошевелился. Поерзал в кресле. Поставил бутылку на землю и посмотрел на ее лицо в колеблющихся отсветах огня, на тени ее вьющихся волос, и она сказала: можешь все мне рассказать. И ему уже не хотелось быть как родители. Годами скрываться за вымученными улыбками и бегающими глазами, топить свое горе в ядовитом молчании, которое лишь расползается и уничтожает все вокруг. Она сжала его локоть и сказала: можешь выговориться, что бы это ни было.

Он рассказал о вздутом лице и выкаченных глазах отца, о пустой оболочке матери и о брате, о существовании которого не знал. О жестоком безразличии и своих детских годах, растраченных в попытках угодить мужчине, которому невозможно было угодить, и о юности, растраченной в догадках о том, в чем провинился, отчего тот полез в петлю. О руке матери, которую она протянула, рассказав о брате. Как будто этим простым жестом можно было стереть целую жизнь безответных вопросов и вечного чувства вины. И о том, как ее ладонь так и осталась лежать на столе. Открытая и пустая.

Потом он вернулся к моменту, когда подошел к мастерской. Встретившая его тишина, как он второпях открыл дверь и как увидел оскал отца и услышал его окрик, но все равно зашел. Помню, что думал, что, может быть, в этот раз все будет иначе. Что-то внутри меня всегда надеялось, что в следующий раз будет иначе. Но когда я открыл дверь, он дергался и махнул мне одной рукой, а второй, кажется, дергал веревку. Черт, у него изо рта шла пена, а носки едва касались верха табурета, и он тянулся вверх, пытаясь дотянуться до балки над головой, но веревка была слишком длинная, и он не доставал. Хотел бы я сказать, что закричал или заплакал, но ни того ни другого не было. Да, я должен был. Знаю, что должен. Но я не кричал.

Колберн говорил, все время держа руки вместе и сжимая ладони. Все сильнее и сильнее. Руки начали дрожать от напряжения, и Селия взяла их в свои. Его ладони и руки расслабились, из него словно что-то вытекло. Но потом он снова напрягся, отвел ее руки и сказал, что это еще не всё.

Мне кажется, он хотел выбраться. Что он передумал. Наверное, так бывает, когда подходят к порогу смерти. Наверное, решают, что все не так уж плохо. Может, все еще наладится. Может, все еще можно исправить. Я смотрел на него, а он все махал рукой. Не знаю, чего он хотел, но я решил помочь ему. Помочь нам обоим. Если он залез туда, значит, так тому и быть. Ему всегда было плевать на меня, и так бы оно и оставалось, и, как по мне, лучше бы он меня ненавидел, чем делать вид, что меня не существует, и в тот момент я это понял особенно ясно. Я всегда был для него невидимым, а тут вдруг, стоя на цыпочках на табурете на последнем издыхании, он меня увидел. Я не знал, почему должен ему помогать. Даже если он того хотел.