Чтение онлайн

Анна повесила трубку.

Как есть слабина.

Он наверняка загуглил Джейка, едва тот покинул его кабинет. И узнал из открытых источников, что Джейкоб Финч-Боннер женился на женщине из Сиэтла по имени Анна Уильямс, чья фотография имелась на сайте продюсеров подкаста, где она работала. И все это было само по себе скверно, но еще не объясняло, почему Пикенс принялся рассылать фрагменты злосчастной рукописи. Объяснение возникало только в том случае, если он также выяснил – каким-то образом, – что Анна имеет отношение ко второму мертвому автору, неизданному мертвому автору. Если же он каким-то образом выяснил это и каким-то образом завладел страницами рукописи Эвана, а затем каким-то образом сумел понять, что они означают… что ж, тогда он знал более чем достаточно, чтобы разрушить ее жизнь, стоившую таких усилий. И это было неприемлемо. Это было недопустимо. И она не покинет Афины, пока не положит этому конец.

В первый день она увидела, как он в четыре часа выходит с бордовым портфелем из офиса, один. Он перешел Колледж-авеню и прошел мимо кофейни, где она сидела, прячась за раскрытой книгой «Красное и черное». Зашел в подземный гараж по соседству и через несколько минут выехал на серебристом внедорожнике. Мерседесе. Выглядел он как человек полностью довольный жизнью. Следующим утром она снова сидела в кофейне с восьми утра, но серебристый мерседес подъехал только ближе к десяти. Пикенс весь день не показывался из офиса, и только один раз кто-то вошел к нему с улицы. Это были двое студентов в шортах цвета хаки, но один в полосатой рубашке на пуговицах, а другой в футболке колледжа с эмблемой команды по лакроссу (Анна решила, что студент в рубашке был клиентом, а тот, что в футболке, явился для моральной поддержки). Они вышли через полчаса, а сам Пикенс снова ушел чуть раньше четырех.

Вот уж действительно – работа без напряга.

В обычных обстоятельствах она выждала бы еще несколько дней, чтобы лучше узнать его график, но прошла уже почти неделя после того ужина в «Бальтазаре» и уже четыре дня, как ей полагалось заниматься новой книгой на острове Вашон. Надо было действовать.

Пикенс жил именно так, как она себе представляла: в доме, слишком большом для одного человека, в закрытом районе под названием «Клуб „Гармония“», к востоку от города. Комплекс включал в себя тысячу акров лесистой местности, берег озера и – куда же без них – целых два «премиальных» поля для гольфа, плюс обычное клубное здание с ресторанами, тренажерными залами, теннисными кортами и спортивными магазинами. А также спа-центр.

Ей потребовалось чуть меньше часа, чтобы дойти дотуда спортивным шагом от центра Афин, сменив свой прикид УД на белый спортивный костюм без логотипа и солнцезащитный козырек. Спортивная ходьба не предполагала обычной сумки, поэтому она оставила ее в своем номере, а деньги переложила в нейлоновую сумку на поясе, натирающую живот и бока. На повороте к «Клубу „Гармония“» большая вывеска сообщила ей, что она приближается к МИКРОРАЙОНУ С ЮЖНЫМ КОЛОРИТОМ. Не поднимая головы, она помахала подростку в караульном помещении и вбежала на территорию. Он помахал в ответ.

Анна изучила карту комплекса за компьютером в библиотеке и знала номер дома Пикенса, стоявшего почти в самом дальнем от входа конце. Дорожка, на которой она смешалась с местными бегунами, огибала одно из полей для гольфа и тянулась под белыми и красными дубами и редкими южными магнолиями вдоль домов, выдержанных в едином как бы неоремесленном стиле с вкраплением южных элементов вроде округлых веранд. Достигнув нужной улицы, Сикамор-Лейн, она прошмыгнула за пустую, на ее удачу, детскую площадку, спустилась через рощу к подножию склона и вышла на задний двор Пикенса.

Судя по всему, дела у Пикенса в финансовом плане шли неплохо. Или же он заложил душу дьяволу, чтобы жить как южный дворянин, которым, очевидно, себя считал. Согласно документам, просмотренным в библиотеке, этот дом был куплен за 1,2 миллиона долларов пять лет назад с 85-процентной ипотекой. Мерс стоил больше шестидесяти тысяч долларов, а арендная плата за офис на Колледж-авеню составляла еще шестьдесят тысяч в год. Сверх того, ежегодные членские взносы и обслуживание «Клуба „Гармония“» доходили до сорока тысяч (даже больше, если Пикенс играл в гольф. Он ведь играл в гольф? По всей вероятности). Не верилось, чтобы такой доход могли давать пьяные старшекурсники УД и лица, оформляющие завещания за пределами штата. С другой стороны, Пикенс вполне мог быть из тех ребят, которые привыкли жить не по средствам, годами пуская пыль в глаза арендодателю, пока тот не выставит их за дверь, по любому поводу сражаясь со своей ипотечной компанией, подсовывая друзьям и родственникам липовые акции и занимаясь на досуге шантажом и присвоением чужих средств. Он казался типичныем юристом-южанином; почему бы ему не разделять их типичные слабости? В самом деле, зачем искать какие-то мудреные объяснения?

В десять утра плюс-минус он приезжал в свой офис. В четыре дня плюс-минус он уезжал. Время близилось к полудню, и внедорожника возле дома не было. Она подумала, что у нее в запасе часа три-четыре, но проверять не собиралась. Ей хватит часа. Самое большее двух, а затем ей предстоит долгая прогулка обратно в центр города.

Веранда, опоясывавшая дом, даже не была застеклена. Но удивило ее не это – она успела рассмотреть фотографии домов на сайте «Клуба „Гармония“», – а незапертая задняя дверь. Ох уж это самомнение южанина, убежденного, что никто не посмеет вторгнуться в его личное пространство. Стоило повернуть ручку, взявшись за нее большим дубовым листом, подобранным с веранды, и дверь податливо распахнулась. Она вошла в дом.

Комнаты оказались слишком уж большими. На пафосной кухне стояла плита «Викинг» на четыре конфорки, которой, возможно, ни разу не пользовались, а в холодильнике (низкотемпературном) с двойными дверцами было только пиво и гелевая маска для глаз. Мусорное ведро под раковиной было забито пластиковыми контейнерами из-под еды, в основном с остатками моллюсков. Из ведра попахивало. В сводчатой гостиной стоял камин из речного камня, который поднимался на второй этаж, но единственный диван был повернут в другую сторону, к массивному настенному телевизору.

В столовой стоял барский стол из красного дерева, за которым, скорее всего, не сидел ни один гость, не говоря уже о званых ужинах. Стол был завален папками и блокнотами, и она бросилась к ним, хватая все подряд, словно мучимая бумажным голодом. Это был настоящий шведский стол из чужих жизней: студентов, севших за руль после затянувшейся вечеринки, жен и мужей, требовавших развода, не скупясь на грязные подробности, родителей, ожесточенно споривших об опеке над детьми, обанкротившихся бизнесменов и деливших имущество наследников. Артур Пикенс, эсквайр, вел гораздо больше дел, чем того заслуживал; несмотря на массу причин предпочесть едва ли не любого другого адвоката в Афинах, ошеломляющее число людей неразумно доверялось именно ему. Одна стопка, высотой не менее двух футов, касалась дела под названием «Национальный совет О'Рейли против Фи Каппа Тау». Другая касалась иска об установлении отцовства, поданного, естественно, женщиной. Там же был иск за травму в результате падения на скользком бетоне у стадиона «Сэнфорд», а также иск от хозяйки карликового пуделя, которого не допустили к участию в выставке по причине облысения.

Однако, несмотря на все это многообразие, Анне не пришлось долго искать свой уголок в рабочих дебрях Пикенса. В дальнем конце длинного стола лежал продуктовый пакет «Крогер», а в пакете – к ее ужасу, но отнюдь не удивлению – целый-невредимый экземпляр незавершенного «шедевра» Эвана Паркера. На пакете словно было написано «КОМПРОМАТ», и все же она была озадачена тем, что нашла искомое именно здесь, на этом обеденном столе, за которым никто никогда не обедал, в этом новеньком доме как бы в неоремесленном стиле, возле премиального поля для гольфа в МИКРОРАЙОНЕ С ЮЖНЫМ КОЛОРИТОМ. Дикость этой ситуации вызвала у нее внезапное и неслабое головокружение, хотя, возможно, не только дикость ситуации была тому причиной. Возможно, причиной была еще и пчела, укусившая ее сзади в правую ляжку, разгоряченную после пробежки. Ее поразило, что пчела укусила ее не где-нибудь, а в доме. «Может, южные пчелы другие?» – подумала она, но только первая половина этой мысли прошла через все необходимые синапсы, чтобы быть официально воспринятой как мысль, потому что она все еще не была уверена, что именно имела в виду, но в любом случае она падала навзничь, так что было уже не так важно, что она имела или не имела в виду, формулируя эту мысль, или эту полумысль, если эту краткую вспышку вообще можно было посчитать мыслью. Невидимые руки подхватили ее, не дав упасть, но к тому моменту она уже ничего не чувствовала.

Поначалу то, на что смотрела Анна – смотрела, но не видела, – напоминало размытую темную ленту, бегущую по небу. Иногда лента замедлялась и тогда дробилась на составные части, также в свою очередь дробившиеся – на деревья, ветви и листья, – и снова все ускорялось, сливаясь в прежнюю ленту. Затем само небо стало другим: не голубым, а синим, а затем и темно-синим. Она чувствовала спиной, что лежит на чем-то не сказать чтобы твердом, но и не мягком. Словно на воздушной подушке. Что внушало смутное беспокойство. Но в целом, как ни странно, ей не было – во всяком случае, физически – неудобно.