Чтение онлайн

– Она мне напоминает одну девушку, – сказала Мэри, – которую я знала, когда жила в Париже.

– Я и не знала, что ты жила в Париже.

– Потому что тебя это не касается.

Париж явно был опасной темой для разговора. Я сменила тактику.

– Кого она тебе напоминает?

– Кто?

– Похищенная девушка.

– Я же тебе сказала. Одну шлюшку, которую я знала в Париже.

– А-а.

– И нечего делать такой возмущенный вид.

– Я не…

– Ну да, как будто я не вижу. У тебя такое лицо, как будто кто-то пукнул.

– Я не…

– Все мы такими были, что тут говорить. Все были шлюшками. Работа такая.

– Ясно.

– А для чего еще певички на бэк-вокале – чтобы парней обслуживать. И не говори мне, что в мире телевидения все было иначе, мисс Ханжа.

– Ты начала рассказывать о девушке. О своей подруге.

– О ком?

– О той девушке из Парижа.

– А, ну да. Ее звали Колетт де ла… де ла… какая-то дурацкая французская фамилия, – но ее настоящее имя было Бетти Кейн. Очень много о себе понимала, всем рассказывала, что будто бы в родстве с королевской семьей, но это все брехня. Держаться она не умела. И спала со всеми подряд, кто клюнет. Пусть хоть парень ее лучшей подруги – ей было все равно. Старые, молодые, толстые, беззубые – без разницы. Был бы хрен на месте. Хотя ходили слухи, что и это необязательно, но я так думаю, она сама их…

– Но чем же она напомнила тебе Элли Каннинг?

– Кого? – Интерес Мэри к настоящему уже угас: она блуждала по лабиринтам своего прошлого.

– Ты сказала, что она напомнила тебе похищенную девушку. Элли Каннинг. Ту, про которую говорили в новостях. Школьницу.

– Ах, эту. Она любит секс. Сразу видно по тому, как она облизывает губы, когда говорит. Бетти тоже так делала.

– А-а.

– И еще она врушка.

– А это тебе откуда известно? Сразу видно по тому, как она трогает мизинцем кончик носа?

Мэри закатила глаза.

– Не пытайся язвить, дорогуша. Тебе это не идет. Просто эта история адски глупая. Неправдоподобная история. Зачем двум женщинам похищать молодую девушку? Что они собирались с ней делать? Черт знает что за мутота – наверняка вранье.

До десяти лет я еще называла Мэри мамой, хотя видела ее редко. На этом настаивали дедушка с бабушкой, хотя, по сути, бабушка была мне матерью, а дедушка – отцом. Считалось, что Мэри приезжает к ним для того, чтобы повидать меня, но на самом деле это было не так, и годам к семи-восьми я уже это понимала. Она являлась за деньгами или когда ей нужно было где-то переночевать, а иногда, как я думаю сейчас, – может быть, иногда ей хотелось вспомнить, что есть люди, которые ее любят, что у нее когда-то было прошлое, в котором все было иначе, чем в настоящем. Правда, эти напоминания ни разу не побудили ее изменить образ жизни.

И то, что в настоящем у нее была я, ее дочь, судя по всему, значило для нее очень мало. Я не имела отношения к тем старым добрым временам, которые ей хотелось вспоминать. Мать с отцом, их простая и теплая любовь – вот зачем она приходила. И к ее бесконечному настоящему, убогому и беспутному, – настоящему, из которого она все никак не могла и, как мне тогда казалось, не очень-то и хотела вырваться, – я тоже, в сущности, отношения не имела.

Она объявлялась без предупреждения и жила в доме ровно столько, чтобы успеть насладиться всеми радостями возвращения блудной дочери: сытной едой, чистыми простынями, ранним укладыванием в постель, горячим душем. Отчаянной, болезненной любовью родителей. А потом исчезала.

Это всегда случалось без предупреждения, без подготовки. Иногда я проснусь утром, а она уже тут как тут – спит, разметавшись на удобном раскладном кресле, связанное бабушкиной рукой покрывало сбито, подушки разбросаны как попало. Спросонья она казалась мне почти сказочным созданием – эфемерным, воздушным, как будто не от мира сего, что, наверное, было правдой. Она и в самом деле не вписывалась в нашу домашнюю повседневность.

Бывало и так: я приду из школы, а Мэри сидит на кухонном столе – у ног замызганный рюкзак, в одной руке сигарета, в другой стакан – и смотрит, как бабушка готовит ужин. Поглядит на меня сверху вниз – отстраненно, но с небрежным добродушием, поправит мне волосы, подмигнет с кривой недоулыбкой, пропоет несколько тактов старой песенки, всегда немного фальшивя. «Сюзанна, ты что же, не узнала? Сюзанна, ты видишь – это я…» И я застенчиво улыбалась в ответ, отчаянно жаждая ее внимания. И всегда знала: не успею я почувствовать, что застенчивость понемногу тает, а узы притяжения крепнут, как она исчезнет.

Когда она была дома, мы все знали, что нужно держать дистанцию: малейший признак того, что мы претендуем на что-то большее, вызывал у нее беспокойство, и тогда она могла уехать раньше, чем намеревалась. Дедушка с бабушкой на собственном горьком опыте усвоили, что Мэри готова терпеть их любовь только в завуалированном выражении. Любовь можно было проявлять на деле: бабушке позволялось накормить дочь, наполнить для нее ванну, выстирать и сложить ее одежду. Мэри с радостью брала деньги, предложенные дедушкой, позволяла подвезти ее куда-то, однако любые вопросы, любые проявления нежности принимались в штыки. Если родители пытались настаивать, она исчезала. Для меня в этом уравнении никогда не было места – что ребенок может предложить матери, кроме любви и желания быть любимой самой?

В последний раз – до недавнего звонка из больницы – я видела ее, когда мне было десять лет. Мэри появилась на пороге в еще более пугающем виде, чем обычно. Она была худой, кожа в ужасном состоянии, а перепады ее настроения стали еще непредсказуемее. Тут и там на ней проглядывали какие-то темные пятна: на лице, на руках, на бедрах – не то синяки, не то старые шрамы, не то неглубокие рубцы. Когда бабушка увидела это, глаза у нее широко распахнулись, и она резко втянула в себя воздух: вопрос уже готов был сорваться с ее губ, но растаял беззвучно.

После ужина Мэри сходила в душ, переоделась в старую дедушкину байковую пижаму, а затем растянулась в кресле перед телевизором, включив масляный обогреватель, хотя было только начало апреля и по выходным мы еще ходили на пляж купаться. Я сидела возле нее, но не слишком близко, молча, не отрывая глаз от экрана, но каждой клеточкой трепетно ощущала ее: как она сидит, развалившись, совершенно расслабленная, нарочно раскинув ноги – совсем не так, как учили сидеть меня – чопорно выпрямившись, колени вместе, ступни на полу. Как она без стеснения прочищает горло. Ощущала ее тихое свистящее дыхание, ее беспокойство. Какая-то часть ее тела все время была в движении – то она ногой покачивала, то пальцами выстукивала какой-то ритм. Хотя мылась она нашим обычным мылом и шампунем, от нее пахло так, как ни от кого в мире, – смесью сигарет и еще чего-то, какого-то сладкого запаха, отдаленно напоминающего мускус. При ней все делалось ярче, острее, живее.

Она теребила пальцами свои еще влажные волосы, теперь уже чистые, но ужасно спутанные.

– Хочешь, я принесу тебе щетку? – наконец спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно спокойнее и небрежнее, и по-прежнему избегая смотреть ей в лицо. Ее «конечно» было таким же безразличным, но я помню, как бегом бросилась в ванную и вернулась с бабушкиной любимой щеткой фирмы «Мейсон Пирсон».

Мать взяла щетку, долго разглядывала ее, а затем со странной улыбкой на губах протянула мне.

– А почему бы тебе не причесать меня, а, Сюзанна?

Мэри свесила голову через подлокотник кресла, и я стала расчесывать. Это была трудная работа: ее обесцвеченные волосы были жесткими, посеклись и свалялись в ужасные клубки – вроде тех, которые я безжалостно выстригала из головы своей Барби. Но я не сдавалась и, после того как справилась со всеми колтунами, еще долго водила щеткой по волосам, хотя Мэри к тому времени уже крепко спала. Во сне она была молодой и красивой, как на фотографиях, которые бабушка хранила в жестяной банке, – эти фотографии были сделаны, когда Мэри была еще школьницей, еще до того, как родила меня. Я сидела на стуле напротив, забыв о лежавшей на коленях щетке, и просто смотрела, как вздымается и опускается ее грудь, как трепещут веки, подергиваются губы при тихих вздохах, какие обычно издают спящие. Как мне хотелось, чтобы она всегда была такой, чтобы осталась тут, в кресле, навсегда. Но наутро она исчезла без предупреждения. На этот раз не было ни наспех состряпанных оправданий, ни попыток делать вид, будто она не замечает огорчения матери и влажного блеска в глазах отца.