Чтение онлайн

Хайнлайн пробежался глазами по изысканным надписям. Строчки, начертанные чернилами и пером, кружились перед глазами. Подавляя в себе крик, он застонал, отшатнулся и сполз по холодильнику на пол. Его взгляд выхватил банку с надписью «Сахар» – но она стояла не там. А вместо нее стояло другое. Не то.

То, что он в то утро не убрал приправы на место, можно было бы простить – его состояние было помутненным. Но что простить было невозможно – это то, что он перепутал баночки.

Блюдо было не просто пересолено – оно было невыносимым. Это граничило с чудом, что пожилой госпоже Дальмайер вообще удалось проглотить хоть один кусок – ведь ее замечание о том, что блюдо «немного пересолено», было сущим преуменьшением.

Поскольку Хайнлайн приготовил запеченные инжиры не с сахаром, а с солью, блюдо оказалось несъедобным.

Даже это, пожалуй, еще можно было бы стерпеть. Но причина, по которой Норберт Хайнлайн сидел сейчас на полу с лицом, слившимся по цвету с кафельной плиткой, крылась вовсе не в этом.

Когда утром Никлас Роттман пожаловался на запах на лестничной клетке, он – Хайнлайн – счел это бестактным лепетом невежественного обывателя. Была ли то ошибка, теперь уже невозможно было установить: ведь Норберт Хайнлайн сам не мог этот запах учуять.

Но и это было еще не все.

Хайнлайн попробовал паштет. Он знал – да, знал, – что тот не удался, но был не в состоянии составить о нем собственное суждение. Соленый? Пересоленный? Несъедобный? Он не различал этих оттенков вовсе.

Норберт Хайнлайн утратил вкус.

Он убрал паштеты из витрин и с вежливым сожалением сообщил покупателям, что, увы, на кухне возникли технические неполадки.

Его шишка оказалась гораздо серьезнее, чем обычная царапина: это было нечто смахивающее на катастрофу экзистенциального порядка. И все же Норберт Хайнлайн, стойкий хранитель ремесла, исполнял свой долг: продавал польскую салями из дичи, оливковое масло двойного холодного отжима и неуловимо душистый мед манука с далеких берегов Новой Зеландии. И лишь когда, как всегда, с точностью до минуты запер дверь лавки, он попросил Марвина остаться с отцом – и отправился в приемное отделение больницы.

До глубокой ночи Хайнлайн пребывал в стенах госпиталя. Головокружение и тошнота, равно как и утрата обоняния вместе с вкусовыми ощущениями, были объяснены последствиями падения: первые симптомы, правда, к утру отступили, тогда как вторые остались безжалостно неизменны. Компьютерная томография не выявила ни трещин в черепе, ни повреждений мозга, что внушало надежду. Однако окончательный диагноз можно было поставить лишь по прошествии длительных неврологических исследований. Несмотря на настоятельные рекомендации оставаться под наблюдением, Хайнлайн, приняв всю ответственность на себя, покинул больницу и направился домой.

Дома он застал Марвина спящим на диване, а из соседней комнаты доносился храп отца. Хайнлайн осторожно укрыл парня и, бесшумно покинув квартиру, спустился вниз.

На кухне он провел ряд испытаний, пробуя горчицу, мед и всевозможные приправы. Результат был удручающим.

Положение казалось безнадежным. Но еще не все было потеряно, ибо Норберт Хайнлайн был не одинок: за его спиной стояла вековая традиция, хранимая в зачитанной до ветхости, изрядно потрепанной тетради.

Он перелистывал страницы старинной книги рецептов, всматриваясь в изогнутый шрифт Зюттерлина [266] – почерк деда – и в резкие, угловатые примечания отца. Тот обладал сносным даром рисовальщика: не раз изображал пирог в разрезе или аранжировку блюда, порой даже цветочную вазу. Среди этих набросков встречались и изображения румяной молодой женщины с большими смеющимися глазами в халате за прилавком – одно из немногих воспоминаний о матери Норберта Хайнлайна, скончавшейся всего через несколько часов после рождения ее единственного сына.

Сам Хайнлайн иногда вписывал сюда мимолетные мысли или короткие стихотворения – например, то, что он посвятил своей крестнице в Сомали. Что касалось рецептов, то здесь он ограничивался краткими пометками, ибо основной замысел всегда жил в его воображении. Он ассоциировал ароматы с образами зарисовок и выстраивал из ингредиентов ландшафты; коль скоро он углублялся в работу над рыбным пирогом, запах тушенной в красном вине трески, запеченной спаржи с морской солью и свежего майорана складывались в единую, почти живописную картину – и перед его мысленным взором вставал луг на атлантическом побережье Франции, где под утренним зимним ветром сгибались стебельки травы.

Ароматы он более не ощущал, но стоило ему сомкнуть веки, как каждая деталь вставала пред ним в своей полной живости: чайки на стальном небосклоне, холодноватый оттенок солнечного света, отражающийся в замерзших лужах, и песок, вихрями взлетающий над краем дюны.

Нет, не все еще было утрачено…

На заре Норберт Хайнлайн принял решение. Он надел поварской колпак и халат, натянул одноразовые перчатки, разложил свои орудия труда – и принялся за работу.

– Ах, господин Хайнлайн… да вы просто… художник! – воскликнула мадам Дальмайер.

Прежде Норберт Хайнлайн отвечал на это с кротким протестом. Теперь же то, что он молча поставил перед ней на фарфоровую тарелку, не поддавалось иному определению.

– Какой аромат!

Старушка, в восторге склонившись над своей порцией, закрыла глаза и с удовольствием вдохнула через нос. Хайнлайн, стоявший у прилавка, сделал то же самое. Конечно, он ничего не почувствовал – но он видел картину: то готическое витражное окно, с которым у него всегда ассоциировался этот рецепт и которое он теперь воплотил по памяти в своем произведении.

В центре ломтика паштета сияло белое солнце, вырезанное из хвоста омара, окруженное звездочками перца в золотистом желе из куриного бульона. Гарниры Хайнлайн уложил в виде заостренной дароносицы: тончайшие ломтики моркови, листья мангольда и хрустящие полоски бекона, обжаренные до прозрачности.

Сначала он был крайне осторожен и щепетилен. Теперь же действовал уверенно, тщательно следуя старой кулинарной книге. Но если раньше Хайнлайн экспериментировал с ингредиентами, то теперь заботился о форме. Чем дольше он этим занимался, тем смелее становился, создавая скульптуры, игривые коллажи, – и так открыл в себе неожиданное, доселе неведомое дарование.

Марвин принес даме чай. Парень сильно изменился к лучшему: новые очки с тонкой оправой из нержавеющей стали удивительно шли ему, прыщи на щеках постепенно исчезали. Он с охотой заботился о Хайнлайне-старшем, подолгу сидел с ним наверху, а в магазине уже освоил множество новых задач – обслуживал клиентов, принимал оплату…

Поскольку Хайнлайн, невзирая на всю свою осмотрительность, не мог исключить нового промаха – наподобие тогдашней путаницы между солью и сахаром, – он просил Марвина дегустировать каждое блюдо. Тот, как всегда, отзывался кратко «х-хорошо», и это утешало. А когда Хайнлайн говорил, что они с ним – отличная команда, лицо Марвина сияло неподдельной радостью.