Чтение онлайн

Смех сотрясал его хрупкое тело. Это был тот самый живой и искренний смех, который Хайнлайн помнил с детства, когда они вдвоем, отец и сын, сидели за этим самым столом и подтрунивали над неотесанностью партийных шишек.

– «Розенталер Кадарка» [268] , – фыркнул старик. – Вот было дешевое пойло, хуже не сыщешь.

Он поменял этикетки. А затем, уже держа настоящий бокал «Бароло», прошелся по залу, рассуждая с партийными важными птицами о глинистых почвах в Южной Италии и лигурийских сортах винограда, будто был сомелье в пятом поколении. Хайнлайн-младший, тогда еще ученик, восторгался его бесстрашием. И еще больше – его невозмутимостью.

– Это было довольно дерзко, папа, – улыбнулся он.

– Они это заслужили. Эти кретины не смогли бы отличить пармскую ветчину от просоленной бараньей ляжки. Они чуть не перегрызли друг другу глотки из-за простой ухи, потому что я назвал ее буйабесом [269] .

– Ты прав. Еще как заслужили.

– Они хотели, чтобы их обманывали! – с жаром вскрикнул старик. – Я дал то, что им было по сердцу! Я… А это еще что такое?

– Что? – спросил Хайнлайн.

– Вот! – Он мотнул небритым подбородком в сторону приоткрытой двери, откуда в комнату проникал треугольник света. – Ты не думаешь иногда о счетах за электричество?

Хайнлайн извинился, вышел в прихожую и выключил лампу. Когда он вернулся к столу, в его голове молниеносно пронеслась мысль о подвале. О том старом холодильном агрегате. Камера была размером с треть гаража, а счетчик наверняка вращался теперь с адским воем. На этом фоне свечение сорокаваттной лампочки казалось ничтожным.

– Я думал, что мне удалось воспитать из тебя настоящего коммерсанта, – проворчал отец.

– Ты не ошибся, папа.

– Так следи же за расходами! Не может же быть, чтобы…

Фраза оборвалась. Старик закашлялся. Хайнлайн поднес ему бокал.

– Вишневый сок? – переспросил тот.

– Ты не должен пить красное, папа. Таблетки.

– Но выглядит как красное. И, пожалуй, как… – Он прищурился. – Что думаешь? Француз или итальянец?

Ночь для Хайнлайна оказалась бессонной. Он ворочался в своей узкой постели, раздираемый совестью. Перед его мысленным взором снова и снова вставал образ Адама Морлока, искаженного болью в момент смерти.

Не было и не могло быть тому оправдания. Он бы отдал что угодно, даже свою жизнь, чтобы вернуться к началу трагедии и все исправить. Но повернуть время вспять было невозможно. Он принял действительность. Он действовал. Он выбрал то, что казалось ему единственно верным.

Может ли послужить утешением та мысль, что смерть Морлока спасла другого? Может ли это вообще называться утешением? Ведь паштет, по традиции, сначала пробовал Марвин. И если б Морлок не пришел в ту раннюю пору, жертвой стал бы он, мальчик… Хайнлайн даже не хотел представлять себе такого исхода и как это могло бы его сломать.

Когда бессонница окончательно вывела его из себя, он включил лампу, сел за старый письменный стол, тот самый, за которым в детстве выполнял домашние задания, достал плотную бумагу и перьевую ручку и стал писать.

– Арабика, – пробормотал Хайнлайн, – из Бразилии. Но не только.

Он стоял с Кефербергом у входа в пансион напротив площади, и оба держали в руках по дымящейся фарфоровой чашке. Хайнлайн доставил ящик с заказом Кеферберга, и тот пригласил его выпить эспрессо.

– И еще Эфиопия, – продолжил он, пригубил, зажмурился от удовольствия и подставил лицо утреннему солнцу. – И…

Кеферберг взглянул на него вопросительно:

– Ну?

– Индия, – произнес Хайнлайн с легкой торжественностью.

– Ты прав, – с усмешкой признал Кеферберг. – Прав, как всегда.

– Очень красивый шоколадный аромат, – похвалил Хайнлайн, который краем глаза заметил упаковку с кофейными зернами у эспрессо-машины. Вкуса он, быть может, лишился, но память его не подвела. – Лично для меня он чуть-чуть горчит, – сказал он, наклоняясь над чашкой. – Что и неудивительно: обжарка-то триестская. И все же – великолепный эспрессо.

Они стояли на широких гранитных ступенях, ведущих от пансиона вниз, на площадь. Хайнлайн знал тут каждый клен, каждую скамью, каждое окно фасадов; он мог бы описать с закрытыми глазами каждую трещинку на штукатурке. Но отсюда, с противоположной стороны, открывался новый, непривычный ракурс. Импозантное здание в стиле модерн, что стояло на углу напротив его лавки, тянулось ввысь, угрожающе и властно, в безоблачное небо. Парк, ограничивающий площадь слева, казался отсюда уже, деревья ниже. Старая кирпичная трансформаторная подстанция с полукруглым стеклянным фасадом WURST & MORE выдвигалась, как чудовищный язык. Хайнлайн разглядел птичий помет на неоновых буквах и выцветшие зонтики, заметил трещины в ткани, мусор между стойками, пятна на мостовой – следы жира, кетчупа и разлитого пива, разбросанные бумажные стаканчики в затертых клумбах.

Кеферберг, уловив его взгляд, покачал головой:

– Как вообще можно там обедать?

– Мы живем в свободной стране. – Хайнлайн пожал плечами.

– Мы – уходящее поколение, – пробормотал Кеферберг. – Динозавры.

– Мы предлагаем качество, Иоганн. – Хайнлайн выпрямился. – Если это делает нас динозаврами – пусть будет так. Я согласен. Даже рад.

Трамвай просвистел через перекресток в юго-восточном углу площади. У светофора перед зданием в стиле модерн скапливались машины; солнце поблескивало в изогнутых окнах, на позолоченных лепных украшениях, эркерах, карнизах.

– А эти уже вымерли, – указал Кеферберг на первый этаж. – Меховой магазин старика Ваймана, рядом – парфюмерия Таушеля. Самые престижные адреса в городе. И что теперь с ними стало? Парикмахерская да фитнес-клуб. Все остальное пустует. А ведь на реставрацию миллионы угрохали…

На зеркальном остеклении второго этажа выцветший от солнца шрифт извещал, что эксклюзивные офисные и торговые помещения сдаются в аренду. И все же Хайнлайн считал добрым знаком, что этот великолепный фасад был спасен от разрухи. На этом фоне его собственный дом казался крошечным, случайно попавшим на перекресток, словно чужак в этом месте.

Из лавки вышла тонкая фигура в белой шапочке – Марвин в развевающемся халате нес пустую винную коробку к мусорным бакам.

Кеферберг указал на дом слева от лавки:

– Жаль все-таки антикварную лавку…

– Теперь там копировальный салон. И что же тут ужасного?

Марвин стоял на открытом пространстве между двумя зданиями, перед мусорными контейнерами, и разрывал картон – дело, которое в иных руках завершилось бы в два счета. Но только не у Марвина. Его движения казались вялыми и медлительными. Однако в каждом жесте ощущалась продуманность: он тщательно прикидывал размер, прежде чем со всей точностью сложить картон по краю.