Чтение онлайн

Госпожа Дальмайер велела принести счет и дала чаевых на один евро больше обычного. Когда она неторопливо зашаркала прочь из лавки в залитое солнцем летнее утро, Хайнлайн с улыбкой провожал ее взглядом.

Он никогда прежде не называл себя художником – подобное сравнение казалось ему несколько неуместным. Но теперь, возможно, настало время взглянуть на это иначе.

– Разрешите?

Адам Морлок постучал костяшками по дверной раме, отворил маятниковую дверь и шагнул на кухню. Хайнлайн, склонившийся с большим ножом над разделочной доской, не отвечал.

– Можно спросить, что вы…

– Паштет со сморчками, – пробормотал Хайнлайн, не отрывая взгляда от янтарного батона на доске. – Я думаю, – он нежно коснулся корки подушечками пальцев, – ему не помешало бы еще полчаса отстояться.

Морлок приблизился, не скрывая любопытства. Это было не впервые, когда он появлялся в неурочное время. Сперва – робко, почти смущенно; но после того как Хайнлайн не раз заверил его в искренней радости видеть его здесь, Морлок, как будто это подразумевалось само собой, наслаждался теперь своим привилегированным положением: наблюдать за мастером в час творения.

– Вы, похоже, немного простужены, – заметил он.

– Пустяковый насморк, – Морлок потер заложенный нос. – Мелочь.

– Уже завтракали?

– Нет. Господин Кеферберг несколько… недомогает.

– Ах вот как…

– Ничего серьезного, – промямлил Морлок в нос. Его волосы, прежде зализанные назад, отросли и теперь, став жидковатой пепельно-серой гривой, ниспадали на плечи. – Надеюсь, я не заразил его… Я ведь у него единственный постоялец. Кажется, его дела идут неважно…

– Гостиница Кеферберга и мой магазин – старейшие заведения на площади. – Хайнлайн тихонько надавил лезвием на блестящий паштетный батон. – У него и вправду есть трудности, но есть и выдержка.

– Я вообще считаю трудности полезными – испытаниями, так сказать, – рассуждал Морлок. – Они вступают в противоборство с нашей естественной вялостью и побуждают нас к действию. Мы обязаны либо действовать, либо хотя бы малость напрячь свой ум. Человечество и поныне мычало бы на ветвях деревьев, если б перед ним не вставали новые задачи. Технический прогресс, все изобретения мира начинались с решения той или иной проблемы.

Хайнлайн, слушавший вполуха, утвердительно буркнул и произнес:

– Марвин будет через час. Если хотите эспрессо, придется…

– Благодарю, чуть позже, – перебил его Морлок, наклонившись к паштету. – Ах, как жаль… – Он раздраженно хлюпнул носом. – Уверен, запах божественный.

– Безусловно, – кивнул Хайнлайн, который тоже не слышал запаха.

Никто об этом не знал. Он прошел немало обследований, но даже МРТ не дало никакого результата. Повреждение, если оно и было, ничем не подтверждалось.

Хайнлайн выпрямился, вертя нож в пальцах, и окинул взглядом дюжину паштетов, чинно выстроившихся на противнях рабочего стола.

– Если разрезать их слишком рано, то…

Послышался сухой хруст, за ним – жестяной скрежещущий хрип. Звук исходил от детской радионяни, установленной на полке над крюками для поварешек. Хайнлайн прислушался.

– Как ваш отец? – спросил Морлок.

– У него бывают хорошие и плохие дни.

– Вы не думали определить его в пансионат?

– Нет.

– Почему?

– Я его сын.

– Разумеется, – проскрипел Морлок. – Простите, это был неуместный вопрос. Дети должны заботиться о родителях.

Такого же твердого убеждения был и сам Норберт Хайнлайн. А то, что он вряд ли мог бы позволить себе достойное учреждение, было в его глазах пустяком.

– Ну что ж, довольно болтовни. – Хайнлайн расправил плечи и глубоко вдохнул. – Пора за дело.

Нож вонзился в хрустящую корку. Начав с осторожного надреза, Хайнлайн быстро вошел в ритм и через несколько секунд разделил батон.

– Посмотрим, – пробормотал он, снял ломтик и аккуратно уложил его на фарфоровую тарелку.

– Подсолнухи! – воскликнул Морлок.

– Я вдохновлялся Ван Гогом.

– Эти краски! Это же фейерверк!

– Суть здесь в безупречной выверенности акцентов, – пояснил Хайнлайн, указывая кончиком ножа на компоненты: – Кусочки яблока, свекла, тертая морковь, яичный желток и розовый перец.

– Гениально! – Морлок с почти раболепной улыбкой указал на тарелку. – Разрешите?..

– Ему бы еще немного отстояться… Чтобы ароматы могли бы раскрыться.

– Понимаю, – кивнул Морлок с оттенком разочарованности.

– Ну ладно, – сдался Хайнлайн и протянул ему вилку.

Морлок положил на столик кожаную сумочку, одернул пиджак и, сияя глазами, потянулся к тарелке, а Хайнлайн тем временем вскрыл следующий батон и стал оценивать результат.

– Контраст с фоном мог бы быть поярче… – Он оперся ладонями о бедра, прищурился. – Телятина из банки дает отличную текстуру, но…

– Идеально! – уверял жующий позади Морлок.

– Цвет немного тусклый, – пробормотал Хайнлайн. – Возможно, из-за сочетания со сморчками и мадерой…

Из прихожей донесся лай. Никлас Роттман взял за привычку выпускать по утрам свою собаку на самовыгул, а сам отправляться обратно в постель, пока пес справлял нужду под почтовыми ящиками.

– Украшение из рукколы должно бы завершить композицию, – размышлял Хайнлайн. – А малина…

Позади него звякнула вилка в тарелке.

– …могла бы быть выложена по кругу. Нет, – поправился он, – обрамляя блюдо по углам. Это бы…

Раздался грохот, а за ним – глухой, нервный стук. Хайнлайн резко обернулся. Тарелка разбилась вдребезги, а Адам Морлок исчез за рабочим столом. Не целиком, как он тут же понял. Стук исходил от каблуков его замшевых ботинок, которые судорожно барабанили по кафелю.

Человек с родимым пятном медленно умирал в мучительной агонии. Он бился в судорогах на полу. Хайнлайн бросился ему на помощь – но все было тщетно. Морлок, чье красноречие он так ценил, обрушился на него с руганью столь грубой, что ее едва ли можно было назвать иначе, кроме как только вульгарной. Он задыхался, корчился, но все равно изрыгал оскорбления: «грязный мудак», «тупая свинья» – все это было совершенно непростительно. И все же Хайнлайн отчаянно пытался развязать ему галстук, а тот, напротив, осыпал его слюной и наконец вцепился ему в горло.