Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20
Шрифт:
На земле виднелись следы – полные и наполовину скрытые грязью и влажной листвой, но достаточно четкие, чтобы взять образцы с отрезка длиной более фута. По прикидкам Миллза, сорок седьмой или сорок восьмой размер. Снова послышалось шуршание, на этот раз глубже и правее – там, где деревья уходили к дороге. Проследив направление движения дулом дробовика, Миллз выстрелил высоко по деревьям, просто для острастки. В воздухе заметались летучие мыши. Ухнула сова. Кто бы там ни прятался, он уже исчез. Кем бы он ни был, он явно моложе, быстрее и сильнее, а Миллз сейчас не в том состоянии, чтобы его преследовать. Еще минут пять он присматривался к окрестностям, а потом пустился в небыстрый обратный путь по мокрому склону.
Вернувшись в дом вконец запыхавшимся, Миллз запер двери и убедился, что все окна тоже надежно закрыты. Плеснул себе в стакан «Олд Форестера» на два пальца и уселся за стол. На кухонной столешнице рядом с холодильником мотылек угодил в ловушку, которую он на днях смастерил из липкой бумаги и рыбьего жира – мелкий чернокрылый гаденыш крепко застрял там, и его крылья дергались с каждой минутой все медленнее, как биение умирающего сердца. Пока бабочка боролась за жизнь, Миллз раздал «Уно» на двоих. Не успел выложить первую карту, как у него зазвонил сотовый.
– В чем дело, Сэм? – ответил он.
– Ух ты, рада слышать тебя таким бодрым.
– Я всегда бодрый.
– За исключением тех случаев, когда спишь.
– Что случилось, Сэм? Мне некогда.
– Я говорила с судьей Максвеллом. Он отказался выдавать ордер на обыск дома Букмена.
– Попробовать стоило. – Миллз уставился на стакан с бурбоном. – Он объяснил почему?
– Недостаток доказательств. Точнее, их полное отсутствие. Он готов пересмотреть свое решение, если мы обнаружим что-нибудь существенное, но пока не собирается опережать события из-за того, что он назвал патологией и предчувствием.
– Патология? И у кого же тут патология? У меня?
– Не знаю. Слушай, у тебя все в порядке? Ты какой-то заведенный.
– Все нормально, Блу.
Не считая пугала, которое пялилось на меня двадцать минут назад, так что, похоже, я следующий.
– Уже поздно.
Вот и все, что он сказал. Потом посмотрел на пузырек со снотворным на столе. На умирающего мотылька на другом конце кухни.
– Обними за меня детей и ложись спать. Скажи им, что дедушка Винни их очень любит. Даже если сначала тебе придется напомнить им, кто я.
– Очень смешно, – фыркнула в трубке Блу и прервала звонок.
От воспоминаний к горлу подступил ком – на ум пришел день, когда Сэм от него отвернулась.
В тот вечер он поклялся себе, что бросит пить, и сдержал слово. Тогда он сидел за кухонным столом в обнимку с бутылкой «Бима» и рабочими папками, хотя Линда просила его так не делать, пока Саманта не ляжет спать. Пытался придумать, как же вычислить этого хитрого сукина сына, которого газеты к тому моменту окрестили Бандитом с желтым фонарем, но чье настоящее имя, как выяснилось в момент его поимки год спустя, было Генри Баннистер. Миллз и Уиллард Блу безуспешно искали Желтого Фонаря уже несколько месяцев, и отсутствие прогресса по делу сильно давило на обоих. Баннистер нападал на людей исключительно по ночам, вооружившись карманным желтым фонариком, чтобы напугать, и выкидным ножом, чтобы покалечить – он всегда оставлял на лбу у жертв фирменный знак в виде вырезанной буквы «Х». Напялив на себя маску Ричарда Никсона, он отбирал у потерпевших все ценности, а затем растворялся в темноте. Тридцать девять жертв, ни одного смертельного исхода, но некоторые были испуганы настолько, что потом признавались: лучше бы они тогда погибли. В день, когда произошел инцидент с Самантой, Миллз думал, что та уже спит. Однако когда он вернулся из туалета, где избавлялся от выпитого к тому моменту пива, то обнаружил, что его девятилетняя дочь с интересом рассматривает фотографии, оставленные им на столе изображением вверх. Злясь больше на себя, чем на нее, и понимая, что ему теперь непременно влетит от Линды, он бросился к Сэм и, не раздумывая, схватил свою маленькую девочку. От рывка она упала, и ее крохотная ручка сломалась в локте, а треск был такой громкий, что его мгновенно затошнило, и в итоге пришлось висеть на раковине, пока она плакала на полу, а Линда бежала к ним в одной ночной рубашке.
Остаток ночи для него прошел как в тумане – больница, крики, слезы.
Саманте тогда было девять. Сейчас ей тридцать два.
Не слишком ли долго ты злишься, Блу?
Миллз выложил на стол первую карту и посмотрел на сдачу Линды, чтобы найти наилучший вариант для ответного хода. Иногда он намеренно ухудшал ее игру, ведь она и так выигрывала почти во всех партиях. Не хотелось, чтобы ее преимущество стало непреодолимым. Однако сегодня он позволил ей вырваться вперед и победить. Процесс подтибривания у Букмена оставил неприятное послевкусие, и по какой-то причине Миллз весь вечер думал о Линде. Какое отношение это имело к Бену Букмену? И имело ли вообще? Подтибренному не всегда можно было верить.
В последнее время кошмары обрушивались на него с такой яркостью, какой он не ощущал с детства – когда доктор Роберт Букмен сказал родителям, что его случай действительно уникален. Крайне редок. Может, даже невероятен. Как будто его мозг специально для такого и создан. Чрезвычайно плодороден для выращивания подобных сновидений. Блу может считать его сумасшедшим из-за всех этих ловцов снов, но они, пусть и не спасают от кошмаров, зато хотя бы помогают чуточку их ослабить.
Сегодня он надеялся проникнуть в голову Бена Букмена.
Ранее он уже проглотил три таблетки снотворного, но тогда поспать удалось недолго – Сэм нашла его на полу гостиной и отвезла на место убийства Рейнольдсов. Теперь ему нужно было уснуть глубже. Действие принятых несколько часов назад пилюль – хотя они, скорее всего, по-прежнему циркулировали у него в крови, – казалось, давно прошло. Миллз открыл упаковку со снотворным и закинул в рот еще три штуки. Зубами размял их в кашицу, закрыл глаза и запил разжеванное водой из-под крана. Вылил в раковину нетронутый бурбон и вернулся к столу. Потом положил на игровую стопку еще одну карту и сказал пустому стулу напротив:
– Извини, дорогая. Бери две. И я меняю цвет на синий. Нет, лучше красный.
Комната уже начинала вращаться.
Мысли о пугале растворились в голове. Веки отяжелели, становилось все труднее сосредоточиться.
Миллз выложил карту за Линду. Уставился на свои, пытаясь понять, как пойти дальше, а потом взглянул на мотылька, прилипшего к ловушке на кухонной столешнице.
Тот наконец был мертв.
Винчестер точно не помнил, когда они с Линдой начали этим баловаться – жевать хрустящую соломку во время игры в «Уно», притворяясь, будто у них во рту сигары.
Но они оба на это подсели, так что Линда теперь забивала кухонный шкаф большим количеством пакетов с соломкой.
Знала ли она, что в перерывах между ходами начала стряхивать на стол воображаемый пепел? В отличие от него, Линда никогда не курила, но ее движения выглядели безупречно. Он решил подыграть. Бери две. Она одарила его усмешкой, выложила свою карту и кивком велела ему: а ты теперь бери четыре, сукин ты сын. Миллз улыбнулся про себя. Во время игры они уже почти не разговаривали – по крайней мере, вслух, – поскольку давно освоили искусство общения без слов. Порой выражение лица могло сказать им больше, чем обычная речь.
Он чихнул и пукнул одновременно, а потом рассмеялся, и это было приятно – не столько из-за облегчения кишечника, сколько из-за смеха, ведь в тот день он поймал реально жуткого засранца, который вламывался в чужие дома, но после ареста Миллз помрачнел и почувствовал себя старым. Она рассмеялась, потому что смеялся он, и не было на свете ничего, что могло бы принести ему большую радость, чем ее смех.
Прошедшие годы, может, и изменили их тела, но ее милое хихиканье ни на йоту не поменялось с тех пор, как они были детьми.
– Ох, Винни, – сказала Линда, сморщив нос, будто от его газов исходил неприятный запах, хотя сам он в это не верил. Никакой вони он не чувствовал.
Она взглянула на него с улыбкой – не простой, а с такой ухмылочкой, какую он не видел уже несколько месяцев. Лет, черт возьми, если уж быть до конца откровенным. Секс для них теперь сводился к держанию за руки, как в раннем подростковом возрасте, словно все вернулось к началу круга. Это была его вина. Эректильная дисфункция – вот мой нынешний функционал, Линда. Неожиданно появившаяся ухмылка сильно его нервировала. А потом она спросила:
– Винни?
– Да.
– Давай повторим наш медовый месяц.
– Что? Когда?
Она притворилась, что затягивается своей крендельковой сигарой.
– Прямо сейчас.
Хорошо, что Миллз тогда не жевал, иначе подавился бы печеньем. Если бы к ним в кухню заявился гребаный инопланетянин и попросил бы позвонить домой, он и то удивился бы меньше, чем сейчас, глядя на жену через стол и надеясь, что не стал только что свидетелем первого проявления Альцгеймера.
Она снова рассмеялась своим особенным смехом, а он вторил ей, потому что не знал, что еще можно сделать. Даже не понимал, говорит ли она серьезно, поскольку к старости Линда наконец научилась шутить, и это ему тоже нравилось.
Тут она расхохоталась уже в голос. Он тоже – смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы.
Она билась грудью о столешницу.
Он шутливо стукнул по столу кулаком.
Ее лицо покраснело так, словно вот-вот лопнет, а затем смех внезапно оборвался – будто мчавшийся на всех газах автомобиль резко сбросил скорость с девяноста до нуля, без всякого предупреждения, так что у него даже не было времени протянуть руку, чтобы поддержать ее. Глаза Линды расширились, будто от страха, а потом голова безвольно упала на скрещенные руки.
Больше она не шевелилась.
Сначала он подумал, что это шутка, но когда окликнул ее по имени, жена не ответила.
– Линда?
Молчание.
Он поспешно обошел стол и не смог нащупать у нее пульс.
Глава 17
Ноги Бена горели, но он и не думал сбавлять темп, несясь вверх по лесистому холму от Роут-роуд к дальней части семейных владений. Наезженная тропинка была хорошо знакома после не менее десятка ночных вылазок, совершенных за последние месяцы, пока Аманда и Бри мирно спали.
Утренние прогулки на велосипеде давно уже вошли у него в привычку. С ними можно было поддерживать себя в форме, не подвергаясь атакам со стороны местных фанатов. На заре писательской карьеры он любил просто ходить пешком, но потом к нему стали часто приставать с вопросами и просьбами об автографе – Бен, в общем-то, не был против, но только не в те моменты, когда с ним рядом была семья. Ему не нравилось, когда незнакомцы приближались к его жене и ребенку. Переход на бег на некоторое время спас положение, однако со временем тоже спровоцировал появление навязчивых попутчиков. Шесть лет назад Аманда подарила ему на Рождество велосипед, и Бен сразу почувствовал себя на нем как рыба в воде. Он взял за правило проезжать не меньше десяти миль в день, и придерживался этого обычая на протяжении всех последующих лет, так что теперь, на случай если его поймают во время ночной вылазки, у него была готовая отговорка.
Не мог уснуть. Днем на прогулку выехать не получилось. Хотел подышать свежим воздухом, чтобы прочистить мозги и подумать. Писателям надо иногда размышлять о разном. А эти тропы он знает, как свои пять пальцев, так что не заблудится даже в темноте – особенно на пути от Блэквуда до Лощины и расположенной там лечебницы Освальд.
Подъем к его дому не был таким уж крутым, извилистый путь уходил вверх постепенно, но растянулся на добрых четыре акра заросшей деревьями примятой травы, так что Бену пришлось крутить педали стоя. Он сильно вспотел к моменту, как остановился передохнуть на вершине холма, откуда уже было видно дом, с которым его теперь разделяли лишь пятьдесят ярдов высокой травы. Двадцатиминутный маршрут на обратном пути от Блэквуда включал в себя как старые пешеходные тропы, так и появившиеся совсем недавно велосипедные дорожки, он пересекал улицы и проселочные дороги, леса и кукурузные поля, вклиниваясь в обширную транспортную паутину, оплетающую город.