Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20
Шрифт:
Алис с радостью предпочла бы просто об этом забыть, но… уступка за уступку.
– Хорошо, давай напишу.
Мадам Дюпон, как ни странно, быстро оставила ее в покое, сославшись на какие-то дела. Ребельон тоже перестал лаять и вертеться рядом, получив свою порцию поглаживаний, и ушел на кухню к хозяйке.
Алис устроилась в кресле под торшером, взяв конверт со снимками. Но настроиться на работу никак не получалось. Мысли все время уплывали не туда.
Хотелось думать только о том, как это невероятно и невозможно, что у нее наконец появился… бойфренд? Как у всех нормальных девушек? Смешно. Такого не могло быть. Не с ней, не с Алис Янссенс.
Впрочем, даже мысленно назвать Марка бойфрендом не получалось. Это слово сюда не годилось. Между ними происходило что-то гораздо более сильное и глубокое. Алис сама изумлялась: они были знакомы всего две недели, но почему-то все получалось так естественно, словно они знали друг с друга всю жизнь.
Ты звучишь со мной в унисон.
Она никогда не слышала людей так, как он, но сейчас понимала, о чем тогда говорил Марк.
И ей не хотелось докапываться до правды о блэкаутах, о том, что произошло с той девушкой в клубе. И с Одри Ламбер. С Пати Сапутрой. Возможно, с кем-то еще, о ком она не знала. Ей бы стоило этого стыдиться, стоило вспомнить – особенно держа в руках дневник убитой женщины, – что Беатрис тоже пыталась спасти мужа-абьюзера. Что, даже зная, насколько он неуравновешен, все равно продолжала с ним жить. Ей, Алис Янссенс, стоило бы вспомнить, что даже в абсолютных чудовищах не бывает только сплошь темной стороны, и это-то как раз и страшно: всегда остается упрямое, нелогичное желание зацепиться за что-то человеческое, разглядеть и разжечь любой отблеск света во тьме. Ей стоило бы вспомнить, что так и попадают в ловушки созависимости. Что броситься в эти отношения, чувствовать такую близость и родство всего через две недели после знакомства – нездорово и опасно. Но все логичные доводы затмевало какое-то темное, клубящееся внутри, как черный дым, собственническое чувство. Мой. И к нему, как зарево пожара, как языки пламени, примешивалось еще одно чувство – красное, жаркое, животное, то, что Алис не думала в себе обнаружить, что всегда, по ее мнению, принадлежало не ей, а чужим, другим, таким, как Одри, как та девушка из клуба, – вожделение. Похоть. Жажда. Яркая, пульсирующая, нестерпимая. Принадлежать ему. Брать и давать. Принимать и требовать. Забыть про все запреты. Отпустить контроль.
Она сидела, погруженная в свои мысли, пока наконец не очнулась: в комнату заглянула Эва и поинтересовалась, не сварить ли кофе, а то она собирается уйти по делам. Возможно, даже до позднего вечера.
Алис с радостью согласилась и, встряхнувшись, наконец открыла конверт со снимками. Что там дальше? Они с Марком остановились на отдельном листке, а потому она взялась за следующий кадр.
22 апреля
Сегодня я как будто по наитию открыла дневник прошлого года. На той самой странице. И… долго не могла поверить, что это написано моей рукой. Не знаю, почему я словно «забыла» о том, что случилось тогда между нами. Словно вычеркнула из памяти. Словно это происходило не со мной. Или во сне. Мне было страшно даже думать об этом, но… Но сегодня я решила, что должна сохранить ту запись, вложить сюда этот листок. Чтобы картина была полной. Или чтобы доказать себе самой, что я не реагирую слишком остро. Что это не причуды беременной женщины. Что я… Почему я все еще переживаю о том, что обидела К., вместо того, чтобы думать о себе и о детях? Я просидела три часа в ванной, мне было неудобно, живот крутило, а К. рыдал под дверью. Я ощущала себя такой стервой! И ведь он ничего не сделал, просто так поднял руку. Мне показалось, будто я задыхаюсь. Как тогда. Как в те разы, о которых я так и не осмелилась написать. Из-за страха и стыда. Почему K. не может понять, что мне нужен покой, почему каждый раз выбирает Л.? Ведь я просила его, я столько раз умоляла, чтобы хоть сейчас, когда беременность подходит к концу, хоть сейчас он сделал то, о чем мы столько спорили. А он… У меня все время такое чувство, что Л. для него такая же зависимость, как для иных людей алкоголь или азартные игры. Когда К. долго бывает со мной, когда мы поговорим, он нежен и полон любви. Я начинаю верить, что у нас все наладится, что он как будто тверд в решении стать лучше, а потом снова случается это. Снова появляется Л., и К. меняется, как будто на него навели морок, как в сказке. Как будто становится другим человеком. Которого я… боюсь.
Алис вздохнула. «Со мной он нежен и полон любви…»
7 мая
К. выпил слишком много, это бывает редко, но в таком состоянии он словно несчастный ребенок. В одних алкоголь пробуждает злость, а в нем – детскую ранимость. Ночью обнимал меня и чуть ли не со слезами, на грани истерики говорил, что я рано или поздно устану и уйду от него. Оставлю его ради кого-то другого, более достойного. Повторял и повторял, что он «уверен, так чувствует». Уверен, что меня потеряет. Я не знаю, откуда это в нем взялось. Хотя, если так поразмыслить, он же всегда и во всем ждет беды. Просто не верит, что можно жить счастливо, без трагедий, что никто не отнимет у него радостных мгновений. Я понимаю, что это из-за того, что он слишком рано потерял родных, из-за отношений с матерью. Поэтому он и ждет все время, что чуть в его жизни мелькнет свет, так тут же опустится тьма. Поэтому и эта ревность, и страхи. И даже его «культ» не помогает ему успокоиться. Б. обычно держит его в равновесии, но сейчас все сдвинулось, изменилось. Б. отдалился, словно ушел дальше в свои изыскания бесстрастия, словно с еще большим презрением относится к браку, к детям. А Л. тем временем совсем взял власть над К.
5 мая
Говорила с ТФ, одной ей я только и могу рассказать о некоторых своих бедах, и она опять так горячо убеждала меня в том, что я и сама думаю: это не К., это влияние Л. Без него бы он никогда этого не сделал. Без него мы бы были счастливы. К. был бы со мной как муж и отец наших детей. Что же делать? Как отогнать Л., эту змею, от нашего дома?
Хлопнула входная дверь, и Алис очнулась. Осторожно встала, доковыляла до кухни. Эва и впрямь куда-то ушла вместе с Ребельоном. На плите стоял еще горячий кофейник, а на столе – корзиночка с печеньем. Алис налила себе кофе и пошла обратно в комнату, наслаждаясь минутой покоя. Тихим поскрипыванием половиц, тиканьем часов на стене. В тишине, в старом доме. Он придет вечером. А ночью… Алые языки пламени вспыхнули внутри, сладко растеклись внизу живота и замерли в предвкушении.
Алис снова устроилась в кресле, придвинула снимки. Отхлебнула кофе.
25 мая
Я так надеялась, что с появлением малышей К. придет в себя. Увидит, что его страхи были беспочвенными. Что я люблю его, люблю наших детей, что я никуда не собираюсь уходить. Казалось бы, самое страшное позади, роды прошли прекрасно, насколько это возможно для моего случая, и значит, впереди нас ждет только счастье. Такое, какого мы оба хотели, – в тишине и покое, в простой размеренной жизни. Но К. стал еще более мрачным и подозрительным. Еще более… неуравновешенным. Его ничего не радует, напротив…
Я должна признаться в этом хотя бы самой себе: я боюсь, когда он подходит к детям. Чаще всего я просыпаюсь не от их плача, а от какого-то предчувствия беды. От внутреннего ужаса. Или я просто схожу с ума? Буду честна с самой собой. Я не отхожу от детей ни на шаг, я устала, я не высыпаюсь. Однажды мне даже померещилось совсем странное. Б. как-то подарил мне свою книгу, подписав ее «Милой Беатрис с любовью», и эта надпись еще тогда вывела К. из себя. И вот теперь я хотела взять книгу при К. Он как раз вернулся после общения с Л., был на взводе, как обычно случается после их встреч. Книга лежала на столе, я протянула руку, и тут она словно отлетела от меня и упала на пол. Думаю, конечно, что мне это лишь показалось, что я просто как-то неловко к ней потянулась. И все же. К. столько говорил о возможностях, про которые ему постоянно твердит Л., что я действительно испугалась, будто это он сам в ярости отбросил книгу. Но как? Не силой же мысли. Смешно… Л. просто манипулирует его неуверенностью в себе и склонностью к мистике. И, скорее, это уже не смешно, а страшно. Да, мне страшно. Меня до дрожи пугает их дом в лесу, их непонятные встречи. Б., кажется, совсем не может на это повлиять. К. скрывает от него, не рассказывает правды, а тот со своей философией и принципами невмешательства и ненасилия предпочитает не настаивать. «Каждый выбирает свой путь», – так сказал мне Б.
Свой путь. Получается, я тоже его выбрала сама. И что же в итоге? Ведь я хотела как лучше, я пыталась…
Нет, приезжать сюда было ошибкой! Но я думала, что если мы уедем, Л. от него отстанет, что эта так называемая дружба наконец прекратится. К тому же я так хотела, чтобы у К. оставалось его увлечение, общение с Б., а тот как раз любит уединение и связь с природой. Мне казалось, все это даст К. то равновесие, которое ему так нужно, ведь он склонен ко всему сверхъестественному, склонен видеть во всем знаки, он считает, что наш мир не ограничивается лишь видимой материей. Что ни одна религия не дает ответов на его вопросы. И это бы все равно проявилось у него так или иначе, нужно было дать этому выход. И я боялась слишком сильно давить, хотела быть понимающей. Не зашоренной буржуа, а свободомыслящей женщиной, способной выйти за пределы своего маленького комфортного мирка.
Но здесь, в этом городке… все в К. словно сгустилось, помрачнело, стало тяжелее. Иногда мне кажется, что дело еще и во влиянии этого леса. Его особой энергии. К. словно резонирует с ним, словно сам покрывается внутри этими темными елями и глубоким мхом. И Л.! Я пытаюсь объяснить К., что Л., как паразит, разрушает наш брак, нашу жизнь, но все без толку. Я ловлю себя на мысли, что говорю с ним как безумная ревнивая истеричка. Я пыталась, видит бог, я пыталась превратить эту дыру в настоящий дом, пыталась «наслаждаться жизнью вдали от суеты большого города», пыталась «стать ближе к природе». Устраивала все эти вечеринки, пикники… Я больше не могу. Не могу. Не могу. Не могу!!!
31 мая
Я больше не могу. Я должна действовать. Ради детей.
Но как, во имя всего святого? Я еще не восстановилась после родов, врач говорит, что разошлись какие-то кости (естественно при двойне), так что мне нужен покой, меньше движений. Я и сама чувствую, что с трудом хожу, больно наклоняться. Так бы я уже бежала, взяв детей, а потом смогла бы вызволить и К. А теперь… Нет, я найду выход!
2 июня
Я нашла старый фотоаппарат К., который он считает сломанным и не пользуется, и тайком отнесла в ремонт. Теперь буду фотографировать свой дневник, а листы уничтожать. Прятать фотоаппарат каждый раз в ту коробку в лаборатории, чтобы никто ничего не заподозрил.
Я уверена, что Л. копается в наших личных вещах. У меня нет доказательств, но… я уже не чувствую себя в безопасности в собственном доме. Хожу, вечно оглядываясь, боясь, что за мной следят. Везде его присутствие, эта страшная темная тень, отравляющая мою жизнь. Он забрал не только К, он хочет забрать и меня, и детей. Можно подумать, что я преувеличиваю. Но вчера, например, дневник лежал не так, как я его оставила. Хотя я запираю его в ящик стола, а ключ ношу на цепочке на груди. Но когда я открыла ящик, дневник был сдвинут. Я в этом уверена. Я не сумасшедшая. ТФ тоже считает, что Л. опасен. А у меня ощущение, словно он душит нашу семью. Невидимая рука сжимает пальцы, и я задыхаюсь…
Алис нахмурилась. Все это действительно выглядело как записи сходящей с ума женщины. И все же… Кто-то переклеил фотографии в альбоме. И едва ли это был ее муж.
4 июня
Я попросила о помощи М.М. Попросила узнать об Л.: где он живет, как работает. О его прошлом. Он словно человек-тень: я ничего о нем не знаю, а он знает обо мне и К. все. Вплоть до того, как мне нравится заниматься любовью. Это омерзительно. Но К. рассказывает ему абсолютно все. Считает важным делиться каждой мыслью.
Я должна хотя бы представлять, что за человек Л., мне кажется, он скрывает какие-то свои жуткие тайны. Он страшный человек. Я чувствую, вижу…
Не знаю, что мне даст возможность заглянуть в его прошлое. К. все равно мне не поверит.
– Отчет пришлем вечером.
Марк кивнул и вдруг осознал, что не вслушивался в слова эксперта. Заглянул в свой блокнот – там были какие-то невнятные каракули.
Да чтоб тебя! Он потер лицо, сунул руку в карман, нащупал нить и намотал на палец. Только бы не началось. Только не новый блэкаут. Но его словно несло в черноту: от усталости, от нервного перенапряжения, от всего, что накопилось за эти дни. Черная волна, набирающая силу, готовилась его поглотить.
«Вам нельзя волноваться», – так говорили все врачи, не способные его вылечить.
Разумеется, такое не лечится, такое вообще не исследовано, так что проще заблокировать, закрыть в коробке, в клетке из таблеток, из предписаний врачей, замуровать там, засунуть в те самые рамки, куда всю жизнь пытались впихнуть это несуразное чудовище.
«Вам нельзя волноваться, инспектор Деккер. Не с вашей психикой. Рвется там, где тонко».
Мало кто мог представить, что за всей этой мощью, которая исходила от его физической оболочки, прячется такой хрупкий, тонко настроенный инструмент. Непонятный. Пугающий как раз тем, что никто не знает, как с ним работать. Что вообще с ним делать. Как его использовать – безопасно. Потому что…
«У всех есть слабые места, и у вас – при всем идеальном физическом здоровье – вот здесь, в голове. Высыпаться, не волноваться, никакого перенапряжения, умеренные физические нагрузки, рутина, режим, лекарства».
«Вам нельзя работать в полиции».
Да, меня можно расстроить, но играть на мне нельзя.
Но как раз он и понял: он может заставить себя играть. Если нажимать со всей силы, выкрутить настройки на максимум, если перестать бояться, если открыться тьме, позволить ей выплеснуться, вырваться изнутри – он может…
Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли.
Любой герой – это чудовище. Все, что требует нечеловеческих усилий, сделает тебя нечеловеком. Единственное, куда Марк мог себя применить, где он видел пользу, где он понимал, что с собой делать, – вот это, и пусть цена была такой…
Но сейчас было нельзя. Нельзя этого допускать. Нельзя, нельзя… Хотя бы ради нее.
И у него же были планы на вечер. Или уже вечер? Сколько сейчас времени? Что с его девочкой? Он не должен был оставлять ее одну. Пойти к ней? Нет, нельзя опасно. Нельзя. Нельзя. Ее могли убить. Из-за него. Или ради нее он и должен… позволить… Он должен найти Винсента, должен… должен…