Чтение онлайн

– А что потом?

– Потом… приехал Жан и заговорил со мной про работу в полиции. Сказал, что моя особенность, мое умение чувствовать людей никуда не денется, но может спасти жизни. И что-то еще в этом роде. Взгляни на это не как на проклятие, а как на дар, бла-бла-бла. Дар можно контролировать. Не пытаться избавиться, не ненавидеть себя за то, что я другой, а научиться с этим жить. Настроить свой инструмент… Я тогда не ответил ни да, ни нет, тем более все равно сначала надо было как-то прийти в норму, но… знаешь, через какое-то время вдруг понял, что это именно то, что мне нужно. Я ушел из университета. Кажется, к тому времени даже мать смирилась с тем, что политология – это не мое. Что я не стану таким, как она. И вот я попал в тренировочный центр DSU. Дисциплина, режим, тренировки, занятия, новый врач. Устойчивая ремиссия. Отмена всех препаратов. Мне было… хорошо? Не знаю, но я тогда верил, что нашел свое место. Домой возвращаться не хотелось, мать пыталась уговорить приезжать хотя бы на каникулы, но я так и не смог себя пересилить. Жан тут был на моей стороне, мы часто общались в то время, пытались понять, что я могу. Знаешь, немного как в кино про все эти секретные проекты ЦРУ по изучению паранормальных способностей. – Он улыбнулся. – Ты ведь знаешь девиз DSU, да?

Алис кивнула:

– Ultima ratio. Последний довод. Метод или план. Или средство.

– Да. То, что применяют, когда уже ничего больше не остается. Последнее прибежище и спасение. И… как это объяснить? DSU оказалось последним средством для меня, а я был их последним средством. Самым крайним, отчаянным, когда ничего больше не помогало. Идеальные физические параметры, отличная подготовка и вот эта способность, то, что все называли даром. Я был в каком-то смысле… – Марк усмехнулся, – всемогущим богом. Просто представь, что ты не только превосходишь противника в силе и умении, но и можешь предугадывать его намерения, видеть слабые места, чувствовать, что он собирается сделать. Более того – иной раз почувствовать то, о чем враг даже еще не думал, но что имеет все шансы произойти. Ты непобедим. Неуязвим. Всесилен и бессмертен. Через несколько лет, мне тогда было двадцать пять, Жан поручил мне набрать свою отдельную группу. «Львы святого Марка», как их потом называли. Я отбирал людей сам, лично, и Жан мне позволял решать и ни с кем не советоваться. Элита элит, нет, больше – мы были уже за гранью возможного. Все они… все мои львы были мне созвучны. Все понимали меня почти без слов. Я сумел установить с ними особую связь, мы на заданиях были как один организм. Непобедимые, идеальные бойцы, сверхлюди, боги. Почет, слава, уважение и восхищение. Награды, само собой, а главное – почти религиозная вера в нас. В последнее прибежище, в последний довод, в последнее средство, которое обязательно спасет.

Алис погладила его по руке, переплела его пальцы со своими. Он вздохнул. Удивительно, что говорить получалось сейчас так легко.

– А потом… помнишь, что рассказывала мадам Форестье? Про расплату, которая следует за желанием побыть богом? Так вот, это правда. В смысле, нет, я не верю в ее мистический бред, но она очень верно описала мои, скажем так… откаты. Чем сильнее я тратил себя, тем меньше от меня оставалось. Ведь мне казалось, я так силен, я так мощен, я был уверен, что этот ресурс никогда не кончится. Что в этом колодце не будет дна! Что я наконец понял, оседлал зверя, что я знаю, как играть на этом странном инструменте, что наконец… контро-лирую его. Но чем больше блестящих операций я проводил, тем чаще потом мне становилось плохо. За каждой победой следовало поражение – мое, личное, скрытое от всех. Я с ужасом видел, что да, дно все же видно, но выкручивал себя на максимум, выжимал из себя все до капли, раскачивал себя, чтобы быть еще эффективнее, еще лучше, еще могущественнее. И чем сильнее сжимал пружину, тем страшнее она потом распрямлялась. Постепенно снова вернулись диссоциация, провалы в памяти, плохие сны, ощущение, что руки кажутся чужими. И тут… – Марк вздохнул, – тут начинается история, которая требует еще виски.

Он встал, щедро плеснул из бутылки.

– Тебе еще ликера?

– Ага, – кивнула Алис.

Марк налил ликер в рюмку, сел обратно и притянул свою девочку к себе.

– Так вот, мой дядя. Как там было в том британском сериале про Шерлока Холмса, где действие происходит в современности… Ты смотрела?

– Конечно!

– И там было про Майкрофта Холмса, помнишь? «Я занимаю скромную должность в Британском правительстве». «Он и есть британское правительство. Когда не слишком озабочен работой на британскую разведку. И ЦРУ – на внештатной основе». В общем, это идеальная характеристика Жана Морелля. Официально он читает лекции по криминалистике и пишет книги, всем известен как добродушный и милый профессор, святой человек. Незаметный, особенно публике не интересный, даже родство с Жанной он не афиширует, на политические темы не высказывается, в прессе не мелькает. Такой… ну, вот как муж Ангелы Меркель: вроде он существует, но кто вообще про него что-то знает? Ну да, в «Википедии» есть ссылка в статье про Жанну в разделе «Личная жизнь и семья». Но статьи про ее сумасшедшего отца и бывшего мужа-гонщика Кристофа Деккера, проигравшего в казино целое состояние, конечно, всем куда интереснее. В общем, да. Дядюшка, скромный профессор. А на самом деле… не знаю, было ли хоть одно важное решение, которое у нас в стране приняли без участия Жана Морелля. Да и не только у нас. Словом, он консультировал все те операции, в которых я принимал участие. Хотя как консультировал, по сути, всем заправлял.

Алис замерла, застыла, почти перестала дышать, словно боялась спугнуть его исповедь. Но он хотел выложить все. Наконец рассказать, объяснить, назвать это словами.

Марк сделал глоток виски. Хотелось курить, но обещание есть обещание. Почему-то он представил, как сделает это уже дома – посадит Алис к себе на колени, а сам отопьет виски, затянется… поцелует ее. А потом она вдруг соскользнет на пол, взглянет на него из-под ресниц и потянется к ремню его джинсов. Словно егомилая маленькая жена, как в каком-нибудь фильме пятидесятых. Такой неуместный образ посреди этой болезненной исповеди – но, как ни странно, именно он дал возможность продолжить отстраненно, почти спокойно:

– И Жан все чаще и чаще убеждал меня и окружающих в том, что без «последнего средства» не обойтись. Что на кону человеческие жизни. Что предотвращенная террористическая атака того стоит. Толкал целые проповеди, глаза горели… Думаю, он в каком-то смысле тоже упивался этим моим всемогуществом. Всерьез поверил, что я бессмертный бог. И не замечал очевидного… Словом, когда началась та сама операция, я был уже на грани. Психиатр повторял, что мне нужен отпуск, сбавить обороты, выдохнуть, а еще лучше в стационар, чтобы точно ничего не случилось, но на кону опять стояли человеческие жизни, отказаться было невозможно. Мы вели террористов. Тем более как раз благодаря тому, что я балансировал на грани, моя способность достигла пика. Я был как оголенный нерв. Идеальное состояние: услышать, почувствовать, предугадать, идти все время на шаг быстрее, чем противник. Жан решил, что отпуск подождет. Это была совместная операция с французами. Мы накрыли один склад с оружием здесь, у нас, и выяснилось, что те же люди устроили тот теракт в Ницце. Мы раскрутили этот след и узнали, что планируется еще один теракт – в Париже. Поэтому было решено объединить силы. Консультировал… – Марк горько усмехнулся, – уважаемый профессор Морелль. И он допустил ошибку, Алис. А я… я уже был не в том состоянии, чтобы ее исправить. Я именно что был на грани – реальности и нереальности, здесь не работала логика, я просто не мог… Представь, что у тебя завязаны глаза, и ты вслушиваешься в темноту, ты живешь на ощупь, но вдруг перестаешь еще и слышать и осязать. Лишаешься разом всех органов чувств. И я принял решение, исходя из анализа Жана. Клянусь, я не снимаю с себя ответственности, но в тот день все было как в тумане, я уже проваливался в ад, физически еще держался каким-то чудом. Уже понимал: вот оно, все, конец, мое всемогущество лопнуло, бог падает с Олимпа, это уже провал, я уже не в силах ничего сделать, пружину разорвало окончательно, поздно, поздно… В итоге мы оказались не в том месте не в то время. Все вышло еще хуже, чем могло быть, чем планировали террористы. Произошел взрыв, дальше пожар, часть моих людей погибла. И гражданские. Много гражданских. Те, которые так верили в «последнее средство». В бессмертных львов. И в меня, который должен был, как всемогущий бог, выходить из огня невредимым, вынося людей. Я помню только, что очнулся, когда держал на руках женщину. Она умерла, я ее не спас. И рядом туфля плавала в луже крови. Ее или не ее, я не знаю. Красная, на шпильке. Или она была красная от крови, но не в этом дело…

Марк потер лицо. Странно, но отчего-то сказанные вслух слова не вызвали того, чего он боялся. Алых отблесков пожара; черного с бурым отливом асфальта, мокрого от крови; криков и проклятий, отчаянного человеческого воя; этого удушающе красного повсюду. Алис вздохнула. Марк чувствовал ее взгляд. И понимал, что ему хочется закончить свою внезапную исповедь, рассказать уже все до конца.

– И знаешь что? – продолжил он после паузы. – Когда явился Жан и я сказал ему, что он ошибся, он… посмотрел мне прямо в глаза и заявил, что это был не его анализ. И разумеется, никаких следов, никаких документов. Вся вина лежала на мне. Черт, Алис, я… я хотел его убить прямо на месте. Пристрелить тут же. Хорошо, что оружия с собой не было, видимо, я уже понимал, что это опасно. Была какая-то страшная сцена… но я не помню. Дальше все вообще провалилось в темноту. А потом снова клиника. Почти полгода. И как вишенка на торте – это райское местечко и должность старшего инспектора. Как видишь, я даже остался в полиции, спасибо заботливому дядюшке. Просто в такой… инактивированной полиции, как вакцина. Неопасной полиции для душевнобольного. В болоте, где вообще ничего не происходит. Покой, режим, физические нагрузки, новая схема приема таблеток. Сначала было даже… не знаю. Никак. Не хорошо, но и не плохо. Как в бесконечном тумане. Иногда что-то сбоило, я напивался. Потом наконец схема помогла. А потом опять все чуть не полетело в тартарары…

– Из-за того, что тебе подсовывала Одри.

Марк кивнул и отпил еще виски. Что-то царапнуло, какая-то ускользающая мысль, какая-то связь, которую он нащупал было и снова потерял.

– Да. Хотя должен сказать, что я так окончательно и не пришел в норму. И может быть, никогда не приду. Понимаешь? Это так и останется со мной.

«Вся эта тьма, – подумал он. – Зверь, который бежит на зов, преследуя девушку в лесу. С самой моей юности. С тех пор как я смог отчетливо это осознать, понять этот образ. Красные туфли. Темные пятна от пальцев на нежной шее. Больше чем просто фантазия. Что-то очень глубинное и страшное, то, что тянется за мной, как чудовищный след, что-то, что преследует меня уже очень давно. И ты… за которую я смертельно боюсь. В первую очередь – из-за самого себя. И не знаю, как тебе об этом рассказать».

Алис вздохнула.

– Понимаю. Я же тоже… может быть, никогда не приду в норму. Но, знаешь, – она вдруг улыбнулась, – мне говорили… нет, конечно, у тебя наверняка были именитые психоаналитики всех мастей, а у меня-то просто подростковый кризисный психолог по социальной программе… В общем, может быть, я не скажу ничего нового, но психолог мне говорил, что это тоже нормально – не приходить в норму. Что норма вообще у всех разная, и нормально просто жить так, как получилось, потому что… ну, потому что так получилось. И ты в этом не виноват.

Марк смотрел, как в ее глазах отражаются огоньки гирлянды. Она отставила пустую рюмку с ликером, снова вздохнула и подняла на него взгляд.

– Ты не виноват, Марк. Ни в чем. То есть я понимаю, что это звучит глупо и банально, но… ведь это правда.

Он вдруг прижал ее к себе, стиснул так, что она сдавленно хихикнула и тут же выдохнула – расслабленно и довольно. Завозилась, устраиваясь у него на груди, обнимая его за шею, обдавая сладким ароматом вишни с легкой горчинкой миндаля. Теплая, живая, настоящая. Искорка, горящая у него на ладони. Прикрытая им от дождя.

Елка и огоньки почему-то расплывались, и Марк закрыл глаза. Слушал только, как ветер качает в саду яблони, как вздрагивают от его порывов окна, как шуршит и перекатывается что-то на крыше, как поскрипывает старый дом.

Слушал звучание в унисон.

Алис надвинула шапку почти на глаза и повыше подтянула шарф. Хотя утром и потеплело, было влажно, и дул такой пронизывающий ветер, что просто пробирало до костей.

Ночью и правда разыгралась буря, и ее отголоски ощущались до сих пор: снега намело еще больше, всюду лежали неровные, надутые с одной стороны сугробы, а у соседнего участка упала часть забора. В саду у Эвы тоже повалило одну совсем дряхлую яблоню, и старуха, даже не дав Марку допить кофе, безапелляционно заявила, что инспектор вот прямо сейчас пойдет и распилит упавший ствол. Потому что до садовника и без того никогда не дозвониться, а по такому снегу вообще никто не приедет.