Чтение онлайн

– Может быть. Очень похоже. Что, если записи Дюмортье забрал как раз он? – сказала Алис.

Даже сейчас Марк чувствовал, что они снова были на одной волне, словно отбивали подачу друг друга, раскручивая игру все сильнее.

– И теперь пытается делать со мной то же, что Дюмортье делал с Ксавье, судя по тому, что говорила мадам Форестье. – Марк смотрел на Алис, а она на него. Кристин и Себастьян, казалось, завороженно замерли. – И что подтверждается дневником Беатрис. Раскачивает. Хотел сделать это с помощью таблеток, но не смог. И тут появилась Янссенс… Алис, – выдохнул он. – Катализатор.

– Как… Беатрис, – прошептала она.

– Да, как Беатрис.

Повисла пауза. Марк закрыл глаза на мгновение, вдруг увидев, прочувствовав всю эту картину целиком. Беатрис, которая заземляла Ксавье. Беатрис, которая при этом была и его слабым местом. Главной уязвимостью. Беатрис, которую Дюмортье использовал, чтобы его раскачать. Умело дергая за ниточки, надавливая в нужных местах, вытаскивая по одному кирпичи из фундамента их пары, их крепкого дома. Их психической стабильности и уверенности в себе. Пара. Люди, связанные друг с другом так крепко, что, если раскачать одного, упадет и другой. А если обоих… Заставляя ее пугаться и подозревать, а его – ревновать и мучиться страхами. Заставляя их обоих жить в состоянии неуверенности и несвободы, с ощущением безвыходности и тупика. На грани безумия, которое постепенно и неумолимо втягивало их в себя, словно в воронку водоворота.

Беатрис, которую Дюмортье убил.

Чтобы получить… это. Человека, умеющего творить чудеса, как была уверена мадам Форестье. И не важно, что все это было мистической чушью, в которую Марк не собирался верить. Он знал другое. Он знал, каково это – выходить за собственные пределы. Становиться иным. Монстром, чудовищем. Лучший эксперимент гениального психиатра, который как раз и был самым настоящим зверем.

И тут что-то пошло не так. Эксперимент не удался? Марк посмотрел на папку с протоколом вскрытия Дюмортье.

– Жаль, что этот Штойбер уже умер, – вдруг сказал Себастьян. – Он знал много про Дюмортье и, может быть, мог бы…

Твою же мать! Ну конечно!

Марк встал, вытащил из кармана телефон, набрал номер Жана.

– Тот старик, к которому ты меня возил, – начал он без приветствий, – в юности, когда по его совету потом отвез меня в горы, его звали Штойбер, так?

– Да. – Голос Жана звучал устало. Но сейчас Марк не чувствовал в нем прежних нот, которые так выводили его из себя раньше, – этого снисходительного звучания праведника, почти святого.

– Ты его знал? От него осталось что-то? Архив? Записи? Какие-нибудь дневники?

– Мы общались одно время, да. Достаточно близко. В каком-то смысле он был моим учителем. Его архив у меня. Оцифрован. Но не рассчитывай там сразу что-то найти. Штойбер писал не очень понятно. К тому же на немецком. Я понял, пришлю тебе все.

– Жду, спасибо.

Марк повесил трубку, не попрощавшись, больше ничего не сказав, и никто не задал вопросов о том, кому он звонил. Снова уставился на доску. Красные нити от разрозненных фактов сплетались и тянулись к именам – Пати, Одри, Боуман, Винсент, история Беатрис – потом связывались между собой, словно струйки крови, и, уже вместе, как широкая алая артерия, тянулись вверх, к белому листку бумаги со знаком вопроса и именем «Антуан Леблан» в кавычках.

Разгадка была тут, рядом. И Марк чувствовал знакомую дрожь предвкушения.

– Интересно, почему он тогда не попытался войти с вами в контакт, шеф? – спросила Кристин. – Манипулировать кем-то и при этом всеми силами избегать контакта как-то непродуктивно, знаете ли. Да еще на протяжении нескольких лет. Он же мог… ну, не знаю, подсесть к вам в «Берлоге», разговориться, вот это все.

– Потому что я его знаю, – вздохнул Марк.

– Отлично вообще! А нам вы не говорили, кто он, потому что, – Кристин фыркнула, – надо, как в «Пуаро», собрать всех подозреваемых, запереть в комнате, чтобы никто не сбежал, и огласить, кто убийца, что ли?

Марк посмотрел на фотографию приложенной к фате записки.

– Я его не помню. То есть я точно знал этого человека, но при этом… такое вечное дежавю, которое никак не получается ухватить. Как слепое пятно.

«Или, в моем случае, глухое», – подумал Марк и замер, глядя на доску.

Таблетки, манипуляции. Психиатр. Параллели. Знакомый почерк. Рука. Золотой паркер, зажатый в пальцах. И оглушающая, блаженная тишина. В этом воспоминании он был уверен, потому что тогда еще его память принадлежала только ему. Тишина. Нулевое звучание.

Марк взял телефон и набрал номер матери.

Ален Ренар.

Он отложил маркер и несколько мгновений смотрел на доску невидящими глазами. А потом обернулся и сказал, обращаясь только к Алис:

– Этот доктор Ренар некоторое время был моим психиатром. Давно. Когда я был еще подростком. Он вел меня несколько лет. Все это почти стерлось из памяти. Тогда все решала Жанна, я в этом не разбирался, ну и был еще несовершеннолетним. Она много к кому меня водила, но ей казалось, что нет никакого результата. Потом нашла Ренара. Говорит, кто-то порекомендовал, она точно не помнит, откуда он взялся, но я думаю, что он это сам подстроил, я не верю в случайность. Многообещающий специалист, своя методика.

Казалось, Марк забыл, что в кабинете сидят еще Кристин и Себастьян, которые были не в курсе его истории. Алис понимала, чувствовала, что он сейчас рассказывает ей. И только ей.

– Я пытаюсь теперь восстановить хоть как-то, что со мной было… Вроде бы Жанна считала, что после Ренара мне стало лучше. Сам я плохо помню. Я рассказывал, что тогда все происходило как в тумане. И вот эти сеансы – прямо как провалы. Я не могу вспомнить ни его лицо, ни голос, смутно помню только силуэт. Он был высоким и худым. Кажется. Но все остальное – просто как слепое пятно. Человек-тень. Постоянно ускользающее дежавю.

Марк вздохнул, потер переносицу, как будто пытаясь сосредоточиться, поймать какую-то мысль.

– Возможно, Ренар применял гипнотерапию или что-то в этом роде, – продолжил он, снова глянув на доску. – Не хотел, чтобы я его запоминал. Помню только, что у него была ручка – золотой паркер. Иногда он что-то писал мне на бумаге, показывал рисунки. Он любил такие маленькие схемы-картинки, условные знаки. Палочки, черточки… поэтому и почерк врезался в память, наверное. И еще тишина. Потом это тоже исчезло из памяти, но сейчас как будто все сложилось в одну картину, – я понял, в чем дело. Тишина. Вот почему Жанна считала, что от сеансов есть толк. Рядом с ним у меня как будто пропадал вечный шум в ушах, я ощущал себя нормальным. Потому что он не звучал, понимаешь? Он не звучал, и поэтому тоже я не мог его запомнить. Не мог вспомнить, мне не за что было зацепиться.

Алис заметила, как Себастьян и Кристин переглянулись, но промолчали.

– Он как-то… делал это специально? – спросила она.

– Не думаю. Просто особенность. Хотя… чем более психопатичен человек, тем он глуше звучит, не знаю, как объяснить. Проще, без полутонов, оттенков. Многие считают, что маньяки интересны, загадочны, но на самом деле наоборот. Они примитивны. Пусты. Ни глубины, ни сложности, никакого разнообразия эмоций. Поэтому, наверное, там и нечему звучать. Но Ренар… Нет, это было другое. Оглушительная тишина, отсутствие звука.