Чтение онлайн

«Банальность зла», – вдруг подумала Алис.

Марк отошел к своему столу, присел на него, скрестив руки на груди, и тяжело выдохнул.

– Но так или иначе, я смог как-то оправиться после той истории в клубе. Даже поступил в университет. А потом началось что-то странное. Я думал, что от учебы и напряжения. Новые знакомства, общение, занятия. Всего стало слишком много. И это чужое звучание… Мать говорит, что я ходил к Ренару почти каждую неделю. Потом два раза в неделю. Я помню только… да, ощущение тишины. Как будто только с ним я наконец выключался, успокаивался. Но при этом меня как будто разрывало изнутри, не знаю, как это описать. Такая тишина, глухая, словно тебя положили в гроб. А потом, после, все кажется адски громким, и я сам как будто… еще мучительнее взрывался.

Марк помолчал. Алис вспомнила свой университет. И тех, кто были не такие, как она. Тех, кто таких, как она, даже не замечал, считая пылью под ногами. Тусовки, клубы, дорогие машины – все они жили какой-то своей, недоступной и непонятной жизнью. Марк наверняка принадлежал к такому кругу. Мальчик из богатой и влиятельной семьи. Да, когда-то Алис, может быть, злилась на этих привилегированных детей, которым не надо было трудиться, терпеть, голодать, экономить, выгрызать свое место под солнцем. Но теперь она вдруг подумала, насколько тяжело вся эта шумная, беззаботная жизнь могла даваться таким, как Марк. Тем, кому тоже приходилось изображать нормальность. Тем, кто, несмотря на все привилегии, тоже блуждал по лабиринту в своей голове, прислушиваясь к тяжелым шагам Минотавра.

– Это было похоже на маятник, – продолжил Марк, по-прежнему обращаясь только к ней. – Мозг словно работает на самых больших оборотах, все чувства обостряются, эйфория, ощущение всемогущества, а потом как будто падение в пропасть, бессилие, дереализация. И каждый раз амплитуда все больше, все острее. Ощущение мутного зеркала стало сильнее, я вообще практически не помню то время. Что со мной было, как я пытался учиться, жить, притворяться нормальным. И случился срыв. Я рассказывал. Тогда все сложилось как-то неудачно, весь год вообще вышел… адским. Сначала та история в клубе. Потом, когда я худо-бедно начал приходить в себя, всплыла информация о сумасшествии деда. Мать шла на выборы, нашу семью трясли журналисты. Ну и как вишенка на торте – развод родителей. Меня забрали в больницу прямо из университета. Кажется, на том этапе Ренар еще появлялся. Надо уточнить, из какой конкретно клиники меня забрал Жан. Не исключено, что из той, где работал Ренар. А дальше… дальше он как будто исчез из моей жизни. После общения со Штойбером и того санатория в горах. Такого неожиданного… не исцеления, но облегчения, выхода из тупика, все резко стало по-другому. Потому что я попал в DSU. У меня появился другой врач, и неожиданно начали помогать таблетки.

Марк на мгновение прикрыл глаза.

– Потому что прекратились те сеансы, – со злой горечью выдохнула Алис. – И он перестал тебя травить опасными для тебя препаратами.

Дыхание перехватило. Ее переполняла ярость. Ярость и боль – за Марка, за то, что чудовище с ним сделало. Минотавр в маске спасителя, который должен был вывести мальчика из лабиринта, а на самом деле завел его во тьму, чтобы там сожрать.

– Да. После истории с таблетками Одри я почти уверен, что Ренар назначал мне вовсе не те препараты, которые могли помочь. А наоборот. И знаешь, что мне мать только что рассказала? Что он держал с ней связь все это время. Очень ненавязчиво! Понимаешь, он умеет так с людьми: оставаться в тени, оставаться слепым пятном. Если бы я не спросил, Жанна бы и не вспомнила, она просто не придавала этому никакого значения. А Ренар узнавал у нее новости про меня, держал руку на пульсе. И главное, оказывается, это была его идея – отправить меня сюда. Его, а не Жана! Он подтолкнул мать к этому, а она уже поговорила и с Жаном, и со мной…

Марк горько усмехнулся и покачал головой. Алис взглянула на Кристин и Себастьяна – они выглядели ошарашенными. Повисла пауза.

– Я… – вдруг начал Себастьян и поднялся, – я подумал… можно же его найти? Раз мы знаем имя? Раз он даже звонил иногда мадам Морелль? То теперь все просто и… я тогда пробью сейчас. Прямо сейчас!

Не дожидаясь ответа, он понесся к двери, и в этот момент у Алис тинькнул телефон. Она быстро взглянула на экран: сообщение из лаборатории!

– Что там? – Марк поднял голову, словно очнувшись.

– Из лаборатории. Они идентифицировали табак, найденный на фате. Это смесь, в которую входит настоящий перик – очень редкий сорт. Причем смесь с его достаточно большим содержанием. Как я понимаю, она… особенная.

– Если особенная, значит, где попало ее не купишь. Я выясню, кто такое продает. – Кристин тоже встала. – Наверняка таких лавок не так уж много.

Марк рассеянно кивнул:

– Я запрошу все нужные ордера.

Дверь за Кристин закрылась. А он продолжал сидеть на краю стола, скрестив руки на груди и глядя в пол. Алис замерла на мгновение. Ей мучительно хотелось подойти и обнять его. Прижать к себе. Сказать, что она… что ее всю разрывает от гнева, боли и обиды за него. Что это так похоже, так знакомо, так отзывается в ней. Что если бы она могла оказаться там и тогда, то, не раздумывая ни секунды, бросилась бы в этот лабиринт, чтобы спасти мальчика от чудовища.

Но Алис не могла быть там и тогда. И Марк не мог быть – с ней, там и тогда, в ее лабиринте. Тогда они были детьми, и им никто не помог. Они встретились каждый со своим Минотавром. И вышли оттуда такими, какими стали сейчас.

Алис прекрасно понимала, что с ним происходит. У нее не было никакого дара, никакой способности слышать так, как он, но она это чувствовала.

Ты звучишь как черная дыра и апокалипсис.

Кажется, Себастьян и Кристин ушли так быстро не только потому, что появились новые детали в расследовании и им было чем заняться.

И Алис не выдержала. Ей было все равно, что их могли увидеть. Было наплевать и на все сказанное до этого, на ту трещину, которая вдруг возникла между ними. Она знала, что Марк поймет, примет этот жест, примет ее сочувствие и не посчитает оскорбительной жалостью, потому что она чувствовала вместе с ним, ей было больно вместе с ним. Потому что, наверное, только они двое сейчас могли понять друг друга.

Алис шагнула к нему, обняла крепко-крепко, прижалась к его груди, взглянула ему в глаза. И он тут же обнял ее в ответ.

– Марк…

– Все сходится, понимаешь? – пробормотал он сквозь зубы. – Черт подери, это же было очевидно! Все это время! Он просто… Твою же мать! Я теперь вижу всю картину целиком и не могу поверить, что был таким идиотом!

– Ты не мог знать! – не выдержала Алис. – Это как… тень, которую никогда не видно! Ты же сам говорил, что он не звучал. Не за что было зацепиться! И он просто сводил тебя с ума! Планомерно, уверенно… С самого начала! Он же… мне говорил психолог тогда, давно, я помню, что… психотерапевт должен быть для клиента зеркалом. Он должен отражать тебя, но отражать правильно, убирать все искажения, которыми тебя травмировали в детстве. А тут наоборот, понимаешь? Он искажал, он просто…

– Знал обо мне все, да. Мои страхи, мысли, желания, он знал, что делать, куда нажимать, он все продумал, он меня фактически уродовал для своих целей. Как компрачикосы [121] … вырастить себе уродца, чтобы… – Марк выругался сквозь зубы. – Он знал про деда, мой главный страх, мы с ним это прорабатывали! И про то, что…

– Марк. – Алис погладила его по спине.

– Цирк с человеком-минотавром, прекрасно! – выдохнул он зло. – Чудовище на потеху публике! Укротитель гребаный!

Все это было так созвучно. Компрачикосы. Алис думала потом так о своем монстре. Наверное, нет преступления страшнее, чем взять невинную душу, доверчивого ребенка, не способного себя защитить, и сознательно ломать его в угоду своим прихотям. Отравлять своими больными фантазиями. Перекраивать по своему вкусу. Не дать вырасти таким, каким он мог бы быть.

– Мы его поймаем. И он за все ответит.

Марк на мгновение уткнулся носом ей в волосы, а потом быстро поцеловал ее и отпустил. И Алис почувствовала, что не только он словно набрался сил, но и ей самой стало легче.