Чтение онлайн

– Иногда.

– Часто.

– Постоянно.

– Часто.

К середине теста Дейдре хохотала во весь голос. Все было уже ясно. Мой СДВГ был налицо. Это был один из тех редких моментов, когда к человеку приходит понимание его жизни. Школьные тесты, которые занимали больше времени, чем должны были; импульсивное поведение; очевидная неспособность заставить себя не волноваться попусту. Чувство забитой до отказа головы под шквалом соперничающих стимулирующих факторов.

Синдром дефицита внимания и гиперактивности – не просто психологический ярлык. И это не сугубо поведенческая проблема, обусловленная особенностями взаимодействия и отношений с другими людьми. В представлении психологов-бихевиористов это патология или синдром, которые необходимо устранить. В моем представлении это скорее унаследованное умонастроение. Порой это суперспособность, благодаря который ты обращаешь внимание на то, чего не замечают другие: единственное яблоко, выжившее на увядшем дереве; паучок, плетущий паутину за окном на двадцатом этаже. Это то, что дает возможность видеть мир без ретуши, удивляясь, восторгаясь и благоговея. Во врачебной работе это позволяло мне нестандартно подходить к решению проблем, видимых невооруженным глазом.

Но это может быть и губительным. В отсутствие когнитивного фильтра для ограничения постоянного притока соперничающих стимулирующих стимулов СДВГ способен парализовать мышление. Я принял бесчисленное множество пациентов, которые подошли к третьему или четвертому десятилетию жизни полностью вымотанными этими ментальными марафонами. Они испытывали трудности в работе, с самооценкой и в отношениях с близкими. Некоторые боролись с депрессией, тревожностью или зависимостью. Им не удавалось усмирить непрерывный хаос, царивший в их головах.

Поставив диагноз самому себе (и подтвердив свою правоту у моего лечащего врача), я видел СДВГ повсюду: у моих пациентов, в своей семье, на футбольных тренировках Кая. Возможно, этим объяснялась веселая импульсивность моей мамы и тревожность моего двоюродного брата. Несомненно, что этим во многом становилось понятным и мое поведение. Кроме того, благодаря этому я получил неожиданное новое понимание бедственного неврологического состояния Винса, да и вообще любого человека.

СДВГ – не болезнь Хантингтона. Он не смертелен, он излечим и довольно широко распространен (им страдают от четырех до пяти процентов населения страны). Но даже такое относительно умеренное расстройство, как СДВГ, делает совершенно очевидным одно: мозг каждого жителя нашей планеты уникален, у каждого из них есть свой индивидуальный порог стресса, внимания и боли. И у каждого человека есть порог когнитивной способности, с пересечением которого жизнестойкость превращается в патологию. Маниакальный эпизод на фоне недосыпания; делирий на фоне госпитализации; крайнее возбуждение на фоне двух работ, четверых детей и кучи невыплаченных кредитов – подобные вещи способны привести человека к пределу работоспособности его мозга. Добавьте к этому психологическую травму в детском возрасте или наследственное психическое заболевание, и порог станет еще ниже.

Никто из нас не сознает, насколько близок этот предел и когда он может наступить.

Пока не становится слишком поздно.

У меня это произошло вскоре после начала работы в Кэйн-Крик. Малышка Лея плакала без умолку, а я не спал уже сорок восемь часов, потому что дежурил две ночи подряд. Плач Леи отдавался в голове пронзительной болью, мне как будто вбивали гвозди в лоб. Примерно через час бесплодных попыток угомонить ее мне, к моему полному ужасу, внезапно захотелось схватить малышку за плечи и трясти, пока она не затихнет.

Ни одному родителю не придет в голову, что он окажется в двух шагах от причинения вреда своему ребенку. Как врач я показывал сотням новоиспеченных матерей и отцов, как нужно держать новорожденного ребенка, не подвергая его опасности. Я не представлял себе, что когда-нибудь буду трясти своего ребенка так же, как мужчина на видео, которое в больницах обязательно показывают всем молодым родителям перед выпиской младенца домой. И тем не менее вот он я, стою в три часа ночи в детской и крепко держу рыдающую Лею на вытянутых руках. Я подошел к краю пропасти, заглянул в нее и ужаснулся увиденному: я тряс Лею, пока она не уснула. А может быть, и умерла. Так невольно получается у нескольких тысяч родителей ежегодно.

Это заставило меня очнуться. Я положил плачущую Лею в колыбельку и разбудил Дейдре.

Та ночь преподала мне важный урок: у каждого разума предел прочности. Нарушив его, мы рискуем рухнуть в пропасть.

Это, несомненно, произошло с Винсом. Весной, дожидаясь его окончательного диагноза, я понял, что должен принять меры и разобраться с проблемами собственного разума. Я получил рецепт на риталин. С помощью Дейдре начал медитировать по утрам и прокачал мои полуденные упражнения на осознанность. Я старался уточнять свои намерения и еженедельно расписывал себе цели, которыми буду руководствоваться на работе и дома. Еще я постарался ограничить себя в потреблении кофеина и других стимулирующих веществ. Я выключил звук на своем смартфоне и взял за правило прекращать работу в десять вечера, чтобы облегчить отход ко сну. Все это было попыткой вернуть мозг в исходное состояние и обеспечить отдых нервной системе.

У меня получилось. Препарат подействовал сразу же, но и нехимические меры были тоже полезны. Если раньше я пытался заменять периоды бешеной активности стабильной работой на результат, то теперь я обрел целеустремленность, напоминая себе о своих долгосрочных планах. И, зная, что у меня есть специфическое психологическое расстройство, я стал более внимателен к тому, как это сказывается на моем поведении.

Это также заставило меня задуматься о Винсе Гилмере. Если у него действительно болезнь Хантингтона, это станет гораздо более тяжелым ударом, чем диагноз СДВГ. Но, может быть, и принесет Винсу некоторое облегчение: он наконец поймет, почему уже так давно испытывает «нехватку серотонина в мозгу». Возможно, это позволит ему спланировать дальнейшую жизнь с этой болезнью и побудит тюремщиков относиться к нему иначе – как к больному, а не как к арестанту.

А может быть, это знание ужаснет его, как ужаснуло бы меня.

Нам оставалось только ждать.

Как-то утром, месяца через полтора после того, как мы со Стивом посетили Винса, я получил электронное письмо от доктора Энгликера.

Я вскочил с места и выбежал во двор. Сорок три ЦАГ-повтора – исчерпывающий результат. Все, что свыше 36, безусловно считается патологией. У Винса болезнь Хантингтона. И это не субъективный анализ, обусловленный ошибками или предубеждениями конкретного эксперта. Это однозначное генетическое доказательство, объясняющее причины изменений в головном мозге Винса.

Сначала я никак не мог понять, отчего у меня так лихорадочно бьется сердце. От радости? Или от отчаяния?

С одной стороны, мы сделали это. Мы нашли обобщающий ответ на все вопросы в связи со множеством непонятных поступков Винса.

С другой стороны, мы обнаружили нечто более мучительное и обескураживающее, чем пожизненный тюремный срок: смертельный диагноз.

Стив Бюи был прав в своем предположении: Винс Гилмер страдает болезнью Хантингтона. Следовательно, она была и у Долтона Гилмера.

Было еще очень рано, около семи утра, но я сразу же позвонил Саре. Она была потрясена, в ее голосе слышались нотки взволнованного скепсиса. И все же это не убедило ее полностью.

– Возможно, болезнь Хантингтона сыграла какую-то роль, но не она же заставила его убить отца.

– Правильно. Обычно она не делает людей агрессивными. Но она была элементом происходившего в его сознании, – сказал я. – Это часть ответа на вопрос, что все это было. И…

Мой голос дрогнул. Я едва мог говорить. Перед моим мысленным взором предстал Винс, который мастерит в своей одиночной камере нож из куска пластика, неистово желая положить конец своим мучениям. Дело было уже не в радиопередаче или медицинской загадке. Дело было не в Айре Гласс и Саре Кениг. Дело было не во мне.

Дело было в моем смертельно больном однофамильце, погибающем в тюрьме где-то в Вирджинии. В человеке, понесшем наказание за свою болезнь, за генетический сбой, унаследованный от покойного отца.